არმური (ნისლი მთათა ზედა)
არმური
არმური (ნისლი მთათა ზედა)

არმური - ლიტარენა, უფრო კი – ბიბლიოთეკა
Armuri (scotch mist over mountains) - literary Arena from Georgia (country)


Forum started: Sun 9 Nov 2008
 
HomeHome  PortalPortal  CalendarCalendar  GalleryGallery  FAQFAQ  SearchSearch  MemberlistMemberlist  UsergroupsUsergroups  RegisterRegister  Log inLog in  
* თამარ გელოვანი"სიმღერიდან სიტყვამდე". * მიხო მოსულიშვილი„ჰელესა“ (კინორომანი). * თამარ ლომიძე"ზღვარი" (ლექსები).
* ანრი გიდელი"პიკასო" (ბიოგრაფიული რომანი) * გიგი სულაკაური"ხეტიალი" (ლექსები. რჩეული) * ბელა ჩეკურიშვილი"შეკითხვად სიზიფეს" (ლექსები)
* ლაშა ბუღაძე"ნავიგატორი" (პიესა). * ნინო ქაჯაია (მთარგმნელი)უილიმ გოლდინგი - "ბუზთა ბატონი" (რომანი) * ზაზა თვარაძე"სიტყვები" (რომანი).
* მიხეილ ანთაძე"საიდუმლოებით მოცული უ.შ", "სინქრონისტულობის პრინციპი". *
* რადიარდ კიპლინგი - "აი ასეთი ამბები" (თორმეტი და კიდევ ერთი ზღაპარი), მთარგმნელი ანი მოსულიშვილი * ვახტანგ ჯავახაძე"ვახტანგური" (ლექსები. რჩეული)
* მიხო მოსულიშვილი"დიდი ძუ დათვი" (რომანი). * ნინო ნადირაძე"VIA SOLIS" (ლექსები). * მარიამ ხუცურაული"სანათა" (ლექსები და ჩანაწერები).
* Zurab Karumidze"Dagny or a Love Feast" (English brushed up and fine-tuned by Amy Spurling). * გივი ალხაზიშვილი"ეპისტოლეთა წიგნი" (ლექსები).
* ბესიკ ხარანაული"მთავარი გამთამაშებელი". * მიხო მოსულიშვილი"სულის მდინარე" (თორმეტი ნოველა). * ნინო სადღობელაშვილი"ფრთები და ხელები" (ლექსები).
* მამუკა ხერხეულიძე„ომში, როგორც ომში“ (მოთხრობები). * ნატა ვარადა – „დედის კერძი“ (მოთხრობები). * ზაალ სამადაშვილი – „ავტოპორტრეტი წიგნების ფონზე“ (მოთხრობები). * ვაჟა ხორნაული – „როგორც ბაღიდან...“ (ლექსები). * ირაკლი ლომოური – „ავტონეკროლოგი“ (მოთხრობები).
* მანანა ანთაძე (მთარგმნელი)ტენესი უილიამსი - Camino Real (პიესა). * თამარ ბართაია, დავით გაბუნია, ნინო მირზიაშვილი, მიხო მოსულიშვილი, ნანუკა სეფაშვილი, ირაკლი ცხადაია„ქართული პიესა 2012“ (ექვსი პიესა).
* ნატა ვარადა – "დედის კერძი" (მოთხრობები). * თამრი ფხაკაძე – "ბოსტანი კონფლიქტის ზონაში" (მოთხრობა). * რიუნოსკე აკუტაგავა – "დიალოგი წყვდიადში" (მოთხრობები).
* გიორგი კაკაბაძე"ნიკო ფიროსმანი" (ბიოგრაფიული რომანი). * მიხო მოსულიშვილი – "ვაჟა-ფშაველა" (ბიოგრაფიული რომანი).

Share | 
 

 ვაჟა–ფშაველა

View previous topic View next topic Go down 
Go to page : Previous  1, 2, 3, 4, 5  Next
AuthorMessage
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Wed Jul 13, 2011 10:51 am



წიგნის დასახელება: "ცხოვრება ვაჟა-ფშაველასი" (მესამე შევსებული გამოცემა)
ავტორი: გიგი ხორნაული - https://burusi.wordpress.com/2011/03/25/giorgi-khornauli-2/
თემა: ბიოგრაფიული;
ISBN: 978-9941-0-1004-0
გამომცემლობა: ეროვნული მწერლობა
გამოცემის წელი: 2008
გვერდების რაოდენობა: 448
ყდა: რბილი
ფასი: 15.00 ლარი
წონა: 0.540 კგ.
გადმოვიწეროთ აქედან: http://www.nplg.gov.ge/dlibrary/collect/0001/000326/vaja.pdf

ანოტაცია: წიგნი ქართველი კლასიკოსი მწერლის-ვაჟა ფშაველას ცხოვრებისა და მოღვაწეობის შესახებ. მესამე გადამუშავებული გამოცემა.

Arrow

ნინო რაზიკაშვილი: "თამარ რაზიკაშვილი ვაჟა-ფშაველას შთამომავალი არ არის"
11:32 06.09.2012

ვაჟა-ფშაველას შვილთაშვილის ნინო რაზიკაშვილის მტკიცებით, ჩარგალში ვაჟა-ფშაველას სახლ-მუზეუმის ახალი დირექტორი თამარ რაზიკაშვილი მწერლის შთამომავალი არ არის.

ნინო რაზიკაშვილი "პირWელთან" თამარ რაზიკაშვილის წინაპრების შესახებ, ბაბუის - ლუკა რაზიკაშვილის პირად არქივზე დაყრდნობით საუბრობს.

"ვაჟა-ფშაველამ მეუღლის გარდაცვალების შემდეგ, თავისი შვილების მომვლელად და საკუთარ ხასად ნინო დიდებაშვილი მოიყვანა. ამის დასტურია ოფიციალური დოკუმენტი, რომლის თანახმადაც ნინო ვაჟა-ფშაველამ ხასად წაიყვანა. ეს ხელშეკრულება ნინოს მამასთან არის გაფორმებული და ხელს თავად მწერალი, მისი ძმები და ნინოს მამა აწერენ. ამ დოკუმენტის ნახვა შესაძლებელია როგორც ხელნაწერთა ინსტიტუტში, ისე წიგნში “რაზიკაშვილების მიმოწერა", რომელიც წელს ლიტერატურის ინსტიტუტმა გამოსცა. ნინო უკვე ორსულად იყო და მამამისს ამ ხელშეკრულების გაფორმება ამიტომაც დასჭირდა. ნინოს (თამარს) შეეძინა ვაჟი - ვახტანგი. თავიდან ვახტანგი დედის, დიდებაშვილის გვარზე იყო, შემდეგ კი ვაჟას შვილმა ლევან რაზიკაშვილმა და დისშვილმა მიხა რაზიკაშვილმა, ვახტანგს საკუთარი გვარი მისცეს და უკვე 19 წლის ასაკიდან ვახტანგი რაზიკაშვილის გვარს ატარებდა. აღსანიშნავია, რომ თავად ვაჟა-ფშაველამ ვახტანგს საკუთარი გვარი არ დაუტოვა. ვახტანგის რაზიკაშვილების გვარზე გადასვლა ფიქსირდება 1916 წელს, მცხეთის საეკლესიო არქივში არსებული დოკუმენტის მიხედვით. ვახტანგს ერთი კანონიერი შვილი ჰყავდა - გულიკო რაზიკაშვილი. რაც შეეხება ალექსის, ის ვახტანგის უკანონო შვილი იყო და რაზიკაშვილების გვარზე ბერიანიძის გვარიდან მოგვიანებით, დაახლოებით 18 წლის ასაკში გადავიდა. ამიტომ მე მათ რაზიკაშვილებად არ ვთვლი”, - განაცხადა ნინო რაზიკაშვილმა.

ნინო რაზიკაშვილის ნაამბობს ადასტურებს მკვლევარი და მწერალი გიგი ხორნაული, რომლიც წიგნში "ცხოვრება ვაჟა-ფშაველასი" ღიად საუბრობს იმის შესახებ, რომ ვახტანგ რაზიკაშვილი ვაჟა-ფშაველას ნამდვილი შვილი არ იყო და მას გვარი ვაჟას გარდაცვალების შემდეგ, დიდი მწერლის შვილმა, ბოლშევიკების მიერ დახვრეტილმა ლევან რაზიკაშვილმა და ბიძებმა მისცეს. ამავე წიგნში აღნიშნულია ვახტანგ რაზიკაშვილის თანამშრომლობის შესახებ ბოლშევიკურ ხელისუფლებასთან.

რაც შეეხება ვაჟა-ფშაველას შტოს, მას კეკესგან 4 შვილი ჰყავდა - სამი ქალი და ერთი ვაჟი - ლევან რაზიკაშვილი. არც ერთ მის ქალიშვილს შვილი არ დარჩა, სამაგიეროდ, ლევან რაზიკაშვილს ჰყავდა სამი შვილი - ლუკა, ეკატერინე და ქეთო რაზიკაშვილები, რომელთა არსებობას კომუნისტური რეჟიმი მკაცრად ასაიდუმლოებდა. ამის მიზეზი მათი მამის ლევან რაზიკაშვილის დახვრეტა იყო. ცნობილი ფაქტია, რომ ლევან რაზიკაშვილი ჩარგალში ქაქუცა ჩოლოყაშვილის სტუმრობისა და დახმარებისთვის დახვრიტეს. სწორედ ამ ფაქტს უკავშირდება სერგო ორჯონიკიძის ცნობილი ფრაზა, "ვაჟას შვილს კი არა, თავად ვაჟა-ფშაველაც რომ იყოს, იმასაც დავხვრეტდი". აქამდე საზოგადოებისთვის უცნობი იყო, მაგრამ მკვლვარებისთვის ცნობილი ფაქტია, რომ ლევანის დახვრეტაში შინაურის ხელი ურევია. მწერალი გიგი ხორნაული და არა მარტო იგი, პირდაპირ ადასტურებენ, რომ ამ შინაურში ვახტანგ რაზიკაშვილი იგულისხმებოდა.


ბმული - http://pirweli.com.ge/?menuid=9&id=14500



study


Last edited by Admin on Thu Sep 20, 2012 9:51 am; edited 1 time in total
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Fri Aug 05, 2011 4:30 pm



ოცდაორი წლის სტუდენტის, ვახტანგ კოტეტიშვილის სიტყვა,
თქმული ვაჟა–ფშაველას ცხედართან 1915 წლის 2 აგვისტოს (ძველი სტილით), კვირას


ბატონებო!
საშინელი და საიდუმლოებით აღსავსე რამ არის სიკვდილი! ჯერ განუჭვრეტელ ღამის მანტიით დაიარება მარად უცნობი, გაუგებარი. კუბოს საშინელება, სამარეთა მოჩვენებანი, ზებუნებრივი რამ ამოცანანი, – აი, რა სწერია ცხოვრების შავ წიგნში. ნათელი გამჭვირვალეობა სიცოცხლისა ცრუვდება სიკვდილის აჩრდილის წინაშე და გარდაიქცევა მხოლოდ მოჩვენებად. სიკვდილს გული არა აქვს. იგი გრძნობაგაყინულია, ბრმა, დაუნდობელი. იგი სტიქიურია, განურჩეველი, თავხედი, ადამიანები მის წინაშე მხოლოდ ცრემლს–ღა ღვრიან შიშით გარემოცულნი. "ვაჰ, სოფელმან სოფელს მყოფი, ყოვლი დასვა ცრემლთა დენად"–ო, – ასე იტყოდა დიდი შოთა და აკი ასეც ხდება საწუთროში. თითქოს საშინელია ადამიანის ბედი, მაგრამ თვით ამ საშინელებაში არის მთელი სილამაზე სიცოცხლისა. აქ ცნაურდება ადამიანის ძალა, უნარი. სიკვდილი ძლიერია და გამოუცნობი. მაგრამ იმავე დროს იგი უძლურიცაა და საცნობიც. ჩვენ გვეშინია კიდეც მისი და თანაც წარბშეუხრელად ვხვდებით უკმეხს. იგი აკვდინებს სხეულს, მაგრამ სულს კი ვეღარ ეხება უძღები, ხარბი. თვით სიკვდილი შეთრთოლდება მარადისობისთვის განმზადებული სულის წინაშე და ქედს მოიხრის დამცირებული. არ გსურთ ირწმუნოთ? აჰა, სამარე! აჰა, ცხედარი! დღეს გლოვის ზარს რეკენ გულდაწყვეტილნი. ორმაგი არის გლოვა. ჯერ თვით სიკვდილი დასტირის თავის უძლურებას, რომ ვერ შესძლო ამაყ სულის მოკვდინება, შემდეგ ხალხი გლოვობს, რომ არ ძალუძს სხეული, ფორმა უკვდავი სულისა შემოსოს მარადისობით, მაგრამ მაინც საზარელია უხეში თითი ბრმა სიკვდილისა. მაინც საშიშია ცივი სუნთქვა სიკვდილის აჩრდილისა.
ვისზე ჩამოჰკრეს გლოვის ზარი? ვინ გარდაიცვალა? ვისზე გაეხვია მძიმე თალხებში მთლად საქართველო? აჰა, გაჰხედეთ ფშავეთის მთებს, რა ნისლის ძაძა მოუხვევიათ! აბა, შეხედეთ, რა პირქუშად გამოიყურებიან გულამღვრეულნი. ვაჟას სტირიან, ფშაველ ვაჟას, ერის დარაჯს, მთათა ფიქრის გამომხატველს, თვით ფიქრს. სტირიან ერის მომღერალს, მგოსანს, გრძნეულს. მთა ხომ ჩვენი ერის სადარაჯოა, ერის ფიქრ–ზრახვის საფარი უხიფათო. ვაჟამ გაიგო, რომ "ოცნება ტანჯულ ქვეყნისა ქვითინებს მთისა წვერზედაო" და იქით გაეშურა. მთას მაღალს, გულზვიადს, ამაყს სთხოვა ბინა, ნავთსაყუდელი. "ჩვენი თავი ჩვენადვე გვეყუდნესო", – ეს ჩვენი ეროვნული იდეა მთაში იყო შენახული უმწიკვლოდ, იქიდან ჩამოიტანა იგი დიდმა ილიამ. ვაჟასაც ეს უგალობეს მშობლიურ მთებმა. და ვაჟამაც ეს აღიბეჭდა ცეცხლის ასოებით რკინა გულზე. მან გაიგო მთის ფიქრი, გაიზიარა მთის ზრახვა და მთა ამაყი ბარს დაუახლოვა. ბარელ მეგობრებს ვაჟამ მთებიდან გადმოჰყივლა გმირულად და ჩვენს არსებაში გააღვივა ცეცხლი ეროვნული.

"სამშობლოს არვის წავართმევთ,
ჩვენც ნურვინ შეგვეცილება,
თორემ ისეთ დღეს დავაყრით,
მკვდარსაც კი გაეცინება"–ო.

ამ გმირული ყივილით შეთრთოლდა ჩვენში მძლედ მეტყველი აზიური ფლეგმა, განგვიმტკიცა ეროვნული ნება, აგვინთო გრძნობა ცეცხლეულ სიტყვით და გვასწავლა სამშობლოს სიყვარული.
ჩვენც ვუსმენდით მთის მომღერალს, ვუსმენდით სალ კლდეთა ამაყ შვილს და მის ნამღერ საღ საგნებს ფიანდაზად ვუშლიდით ჩვენს გრძნობათა ქსოვილს. ჩვენ უძღებად ვეწაფებოდით იმ ანკარა წყაროს, რომელიც პოეტურ კვერთხის დარტყმით გადმოადენდა ფშვეთის კლდეთა საღი გულიდან. ჩვენ თრთოლვით ვუსმენდით ვაჟას ძახილს და მის მითიურ სიმღერებში ცხადდებოდა მთების ოცნება. ვაჟა მეტყველებდა და მის მეტყველებაში ცნაურდებოდა მთების ფიქრი. ვაჟა ჰგოდებდა, კვნესოდა და მით გვამცნობდა მთათა წუხილს. ბარი უსმენდა და იმ სიმღერით ცოცხლობდა, იმ მეტყველებით ფიქრობდა, და იმ კვნესა–გოდებასაც იზიარებდა მხურვალედ. და ოდეს "მთანი თავჩაჩქნიანები ფიქრს მისცემიან მწარესა", მაშინ ბარად ჩამოდენილა "არაგვიც ჩუმად მოსჩქეფდა, თვით ცრემლსა ცრემლი სდიოდა", და ასე გულ–მკერდს უსველებდა შებორკილ ბარს. და გაიბა მთა და ბარს შორის ცოცხალი კავშირი. ვაჟა იყო ამის მოქმედი. იგი დადგა მათ შორის "ქედმოუდრეკელ სვეტად" და ასე გადმოგვცემდა მთათა გულის ტკივილს: "გული სტკივათ, ძალიან სტკივათ, მაგრამ არ იხოცებიან. ელიანო". ასე გვეტყოდა მთების მგოსანი. ჩვენც ხომ ველოდით და ველით დღესაც. რას? – ბაზალეთის ტბის ძირას მოქცეულ ყრმის ამოყვანას, ერის ფიქრის განხორციელებას, საქართველოს ლაღ–განახლებულ ცხოვრებას. ჩვენ ველით ჩვენი ერის ახალი აზრით გაცისკროვნებას, ახალი გრძნობით მონათვლას, მომავალს უკეთესს. მთების ფიქრი და ბარის ოცნება მხოლოდ ეს იყო. ამ აზრსავე ამკობდა მხატვრული ფერებით მთების გრძნეული ვაჟა, ამ აზრსავე ეთაყვანებოდა მგოსნის ოცნება, მისი ნება. "ვაი, რომ რჩება აკვანი ბაზალეთის ტბის ძირასა, და დიდხანს კითხვადა რჩება: ვინ ამოიყვანს იმასა?" – იკითხე შენ, ქართველი ერის დარაჯო და ამაყ–იმედიან შუბლზე გაივლე სევდის ზოლი. ნუ წარიკვეთ სასოებას, ჩვენო არწივო! ნუ გაგვაგონებ "ვაის" ხმას! ნუ გაგვინელებ იმ ცეცხლს, რომელიც აღგვიგზნე ჭაბუკ გულში. როგორ გგონია, როს იტყოდი: "ვერ მივსცემ მტერსა მამულსა საჯიჯგნად, დასაზიანადო", განა ეს სიტყვები სისხლის ასოებით არ ამოიჭრა ჩვენი გულის ფიცარზე? ნუთუ გგონია, რომ შენმა ნათქვამმა ვერ იპოვა კარგი გამგონე? არა, მგოსანო! ახლა საქართველოს ეროვნულ დროშაზე ასომთავრულით ეგ ამოვქარგეთ! ახალი საქართველო აგისრულებს გულის საწადელს. ნუ გეშინია, არც ჩვენ არ მივცემთ მტერს ჩვენს სამშობლოს საჯიჯგნად, დასაზიანად. ჩვენც –

"სამშობლოს არვის წავართმევთ,
ჩვენც ნურვინ შეგვეცილება,
თორემ ისეთ დღეს დავაყრით,
მკვდარსაც კი გაეცინება!"

დიდო მგოსანო! ჩვენ, ახლი საქართველო არ გიტირებთ, ჩვენს ცრემლებს არ დავაფრქვევთ შენს ცხედარს ძვირფასს. ჩვენც იმ ვაჟკაცურ სიმტკიცეს გამოვიჩენთ, რომლითაც შენ იტანდი ტიალ ბედის სიმძაფრეს.

"ჩვენ არ გვიყვარს ოხვრა, კვნესა,
ჩვენ არ გვიყვარს მოთქმა, ცრემლი,
იმედებით ჰფეთქვს გული,
იმედებსვე სჭედავს გრდემლი" (ქუჩიშვილი).

და შენც, ქართველო ერო, ქართველო დედავ, "თვალებს ნუ ითხრით ცრემლითა, გულს ნუ იხოკავთ დარდითა". ნუ გვინდა ცრემლი, თორემ ცრემლში გაქარვდება დღეის სიმძაფრე. ცრემლი გრძნობის სიტყვაა, და თქმით კი ჭმუნვა მცირდება. ჩვენ თქმა არ გვინდა, მხოლოდ ჭმუნვა გულს ჩავიკეტოთ, რომ მწველი ცეცხლი გვტანჯავდეს მარად. ჩვენ ეს ტანჯვა გვეჭირვება, რომ სული ჩვენი განმტკიცდეს. ჩვენ ტანჯვა გვინდა, რომ ცხოვრებას აღარ მოვუხუჭოთ თვალი, აღარ ავეთრევინოთ. ტანჯვაა ჩვენთვის საჭირო, რომ ვიფხიზლოთ დიდი ხნის მძინარეთ. ხოლო ეს სიფხიზლე აღთქმის შესასრულებლად გვჭირდება. იგი აღთქმა დიდია და სანუკვარი. ფიცს ვსდებთ, რომ აღთქმის დროშას თავცოცხალი არავის დავანებებთ.

"არ მივსცემთ მტერსა სამშობლოს,
გულში დავიცემთ დანასა,
არ მივსცემთ უცხო ტომისას
თავის მამულის ღალასა".

ეს დამავალეს ქართველ სტუდენტებმა, მამავ, ძვირფასო! გპირდებით, რომ თავისუფლების მოტრფიალე მგოსანს თავისუფალ სამშობლოში გექნება ბინა სამარადისო!

(ეს სიტყვა არქივში მოიძია ნანა კოტეტიშვილმა).


მხატვარი ვალერიან სიდამონ–ერისთავი – ვახტანგ კოტეტიშვილი

ვახტანგ კოტეტიშვილი (დ. 1893 – გ. 1937), ქართველი ლიტერატურათმცოდნე, კრიტიკოსი, ფოლკლორისტი, მოქანდაკე, ხელოვნებათმცოდნე.

ბიოგრაფია

1911 წელს დაამთავრა თბილისის სასულიერო სემინარია, 1911-1914 წლებში სწავლობდა პეტერბურგის ფსიქო-ნევროლოგიური ინსტიტუტის პედაგოგიურ ფაკულტეტზე. 1918 წელს დაასრულა დერპტის უნივერსიტეტის ისტორიულ-ფილოლოგიური ფაკულტეტი; იქვე დაიწყო პედაგოგიური მოღვაწეობა. 1919-1926 წლებში მასწავლებლად მუშაობდა თბილისის სკოლებშიც. 1926 წელს მიიწვიეს თბილისის სახელმწიფო უნივერსიტეტში, სადაც კითხულობდა ჯერ ფოლკლორის, 1929 წლიდან კი - მისივე ინიციატივით შემოღებულ პოეტიკის კურსს. 1922-1929 წლებში სწავლობდა თბილისის სამხედრო აკადემიაში, იაკობ ნიკოლაძის ჯგუფში; 1928 წლიდან იქვე კითხულობდა ქანდაკების თეორიისა და ისტორიის კურსს. იყო გაზეთ "ქართული სიტყვის" რედაქტორი.

ვახტანგ კოტეტიშვილის პირველი წერილი "საზოგადოებრივი მოტივები არჩილ მეფისა და დ. გურამიშვილის შემოქმედებაში" 1912 წელს გაზეთ "სახალხო გაზეთში" დაიბეჭდა. 1918 წელს ცალკე წიგნად გამოსცა შიო არაგვისპირელის შემოქმედების მიმოხილვა, 1921 წელს – "უოლტ უიტმენი პროლეტარიატის პოეტი", 1925 წელს – "ალ. ყაზბეგი და მისი ავტორობის საკითხი". მან პირველმა შექმნა XIX საუკუნის ქართული ლიტერატურის ისტორიის კურსი.

კოტეტიშვილი ქართული ფოლკლორისტიკის ერთ-ერთ ფუძემდებლად ითვლება. მან ჩაუყარა საფუძველი საქართველოში მეცნიერულ-ფოლკლორულ ექსპედიციას. 1934 წელს გამოსცა "ხალხური პოეზიის" პირველი ტომი.

ბმული – http://ka.wikipedia.org/wiki/ვახტანგ_კოტეტიშვილი

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Aug 16, 2011 10:07 am

Vazha Pshavela

Translations from Georgian into German by Swiss karthvelologist - Yolanda Marchev.

Der Habicht und das Küken

Der Habicht hatte das Küken geraubt,
Es rief „Piep, piep!“
Des Kükens weißer Flaum
Trug die Brise davon...
Es flossen Ströme von Blut,
Sie spülten Berg und Tal fort,
Stauten den Lauf des Aragwi.
Überfluteten den Mtkwari-Fluss.
Im Hofe der alten Henne
Hörte man bitteres Schluchzen...
Es kamen die Verwandten herbei,
Die Hühner, die Hähne und Hühnchen, -
Alle Verwandten der Henne,
Ihre ganze Sippe.
Tränen vergossen die Hühner,
Es herrschte ein Jammern und Klagen...



Der Adler

Einen Adler sah ich, verwundet,
Er kämpfte gegen Raben und Kräh’n,
Es versuchte der Arme aufzusteh’n,
Doch, es gelang ihm nicht.
Einen Flügel schleppt er auf der Erde nach,
Die Brust ist mit Blut verschmiert.
Wehe, ihr Krähen,
Zur Unzeit habt ihr ihn erwischt,
Sonst hätte ich euren Flaum
Auf dem Felde verstreut und verweht geseh’n!



Der Hirsch

Bitterlich weinet der Hirsch,
Geht nicht mehr auf die Sommerweide,
Kommt nicht mehr den Gefährten nah,
Abseits geht er allein herum.
Dem Trefflichen ist das Geweih im Kampf zerbrochen,
Darüber klagt er nun.
Auch schämt er sich, zu sehen die Verwandten,
Da ihn das Geweih nun nicht mehr ziert.
Er bleibt in den Schluchten, im Rohr und im hohen Gras,
Geht nicht mehr auf die Sommerweide...
Was weiß er, der Ahnungslose,
Dass neues Geweih ihm wird sprießen;
Wieder wird er sich tummeln mit den Hirschen
Und die Brise einziehen auf dem hohen Berg!



Das Lied des Frosches

Im Sumpf quakte ein Frosch
Selbstsicher, dreist:
- Da bin ich und mein Sumpf,
Wir leben, wie sich’s gehört!
Die Welt mag untergeh’n,
Doch der Sumpf, er bleibe besteh’n.
Ich liebe seinen Modergeruch
Und den Schimmel, der ihn bedeckt,
Was gibt es Schöneres auf der Welt?
Nichts kann ihn übertreffen.
Er nährt mich, macht mich fett,
Mit tausenderlei Gewürm,
Nicht brauche ich des Morgens früh
Aufsteh’n und Nahrung suchen.
Ich habe reichlich Nahrung stets,
Ich werde satt und schlafe süß.
Die Würmer möge Gott vermehren! -
Das sing’ ich stets.
Ein langes Leben schenke Gott dem Sumpf!
Drauf trink ich mit dem Steinbockhorn.
Den Kranich, mit den langen Krallen,
Und seinem großen Schnabel,
Den möge Er verfluchen!
Mein Glück vergiftet er
Mit seiner schrecklichen Brut.
Wenn ich bloß an ihn denke,
Füllt sich mein Herz mit Weh.



Das Lied des Hasen

Grünet bald, Felder,
Grüne bald, Aue!
Leuchtet ihr Fluren,
Wo ist eure Kraft?
Wo bleibt denn das Korn,
Wo hat sich’s versteckt?
Satt hab ich’s, an Bäumen zu nagen,
Und müd’ ist mein Mund,
Schnee, Eis und Winterstürme
Haben mich völlig erschöpft.
Die Kinder weinen mich an:
“Uns dürstet deine Mutterbrust!”
Ich bin mir selbst zuwider,
Wenn ich an mir heruntersehe:
Nur Haut und Knochen bin ich noch,
Wo soll da Milch herkommen?
Ganz ohne Grün muss ich verhungern,
Die Kinder kommen auch mir um.
O Frühling, sprich, wo bist du?
Warum verspätest du dich?
Wenn dann das Feld ergrünet,
Führ’ ich die Kinder aus zum Nagen.
Am Himmel wird der Mond aufgeh’n.
Die Sonne wird sich neigen.
Wo bleibst du, Saat,
Und du, wo bist du, grünes Feld?!
Habt ihr denn nicht ein wenig Mitleid
Mit uns Armen?
So freu’ dich Aue, freu’ dich Feld,
Und lasst vom Regen euch befeuchten;
Ihr seid doch unsre Eltern,
Euch segne ich stets, Tag und Nacht.



Das Veilchen und der Wurm

Dem Veilchen untergrub ein Wurm
Die Wurzeln:
Er tötete unser Veilchen,
Der Sittenlose.
Es verblühte, verwelkte,
Das schöne Veilchen.
Ganz rücksichtlos
Kriechet der Wurm herum, -
Wo immer er
Ein schönes Blümchen sieht,
Kann er es nicht verschonen!
Er hat nur einen Gedanken;
Er weiß ja nicht,
Der Sklave des Magens,
Dass wir das Veilchen lieben
Und verehren.
Und wenn wir sagen:
“Das Veilchen ist gekommen!”
Dann ist’s, als ob vom Himmel
Gott wäre gekommen!
Es gibt uns solche Freude,
Betört uns mit seinem Reiz.
Er weiß es nicht,
Sonst würde der Wurm
Die Wurzeln
Des Lieblings des Menschen
Nicht zernagen.
Ist es denn so?
Es ist zum Zürnen!
Es ist nicht so:
Das Veilchen ist lieblich,
Aber es ist nicht
Die Geliebte des Wurms.
Wieso denn staunt ihr,
Dass der einfache Wurm
Nicht weiß
Um den Wert des Veilchens?!
Für ihn ist’s ein einfaches
Wesen, das meint er.
Und das ist sehr traurig,
Sehr traurig!

Der Adler und das Rebhuhn

Das Rebhuhn sprach zum Adler:
“Ich bitte dich, nimm mich an als dein Kind.”
Es sprach’s, und aus den Augen
Rollten ihm Tränen.
Wärst du mein Beschützer,
Was täten die Habichte mir an?
Sorglos würd’ ich umhertrippeln
Und mich um niemanden scheren.
Ich lebe Tag und Nacht in Angst,
Und picke zitternd meine Körner.
Jeder Bissen und jeder Schritt
Ist von Angstschweiß befeuchtet.
Auf dieser Welt gibt’s niemanden,
Der mich beschützt.
Ich fühle mich so hilflos,
Und bin deshalb verwirrt.
Wenn du wüsstest, Adler,
Wie ich leide und klage,
Dann würdest du mich Rebhuhn nicht töten,
Würdest mir nicht deine Krallen einschlagen,
Und deine schönen Augen nicht richten
Auf mein Fleisch.
Was sagst du da, Rebhuhn, was?
Du mit den schwachen Krallen, Aschfarbenes?
Wer hat dich angewiesen, oder was
Hat dich um den Verstand gebracht?
Untergegangen ist doch das Reich
Der Habichte und der Falken,
Auf dass euch bleiben als Tummelplatz
Die Pfade der Felder und Berge!
Sag mir doch - “Stirb!”
Geradeheraus, ohne zu schmeicheln!
Verschwinde, gehe mir aus den Augen,
Bevor meine Krallen dich packen,
Sonst kann es sein, dass deinen Flaum,
Der Wind davonträgt
Und deines Flaumes Tanzen
Des Berges Gipfel erfreut!
Das Rebhuhn verstummte,
Und suchte sich dort einen Zufluchtsort,
Es erlosch ohne Schein
Das im Herzen brennende Licht.
Es begann bitter zu klagen,
Doch wer gab ihm Trost?!
Der Adler drückte sich an des Himmels Brust,
Ungehemmt wie ein Brautführer.
Von Zeit zu Zeit belebte
Sein Kreischen des Himmels vertrocknete Brust.
>Er spottet über die Schwäche der Schwachen,
Lobpreist die bestehenden Gesetze:
Mancher ist eben ein Zunderschwamm,
Dass andere daran Feuer entzünden.
Er spaltet der Beute die Brust,
Zerfleischt sie, lässt sie stöhnen.



Das Vögelchen

Es grünten die Berge,
Es grünte die Aue.
Es zeigte
Die Natur ihre Kraft.
Das Vögelchen
Singt und singt:
Es schläft nicht
Und wird nicht müde.
Es grünet die Saat,
Die Obstbäume blüh’n.
Weiß scheinen die Schafe,
Verteilt auf dem Hang.
Es fließen die Bäche
Überall reichlich.
Dem Paradies gleichet
Das ganze Land.
Auch wird es getränket
Vom feinen Regen.
Im Walde girret
Die Ringeltaube.
Es spielt in den Furchen
Das piepsende Mäuschen.
Da sprießen die Veilchen,
Es ist ein sonniger Tag.
Gott, verschone die Blumen
Von Schaden!
Welch schöne Zeit ist es!
Nie habe ich
Eine solche geseh’n.
Das Vögelchen
Singt und singt,
Wie froh ist es,
Wie glücklich!
Beim Singen
Schmilzt es wie Wachs,
Es singt Tag und Nacht
Unentwegt.

II

Gelb geworden sind die Berge,
Unwegsam die Wege.
Ich blicke auf die Natur:
Und ich sterbe vor Kummer.
Nirgendmehr Rosen,
Nirgendmehr Veilchen,
Auf der Erde
Liegt gelbes Laub;
Auch der Wald ist so
Wie ein Armer:
Der Mensch bekommt Mitleid,
Wenn er ihn sieht.
Dem toten Amirani
Gleichen die Felder:
Sie haben die Hände
Verschränkt auf der Brust.
Was sah ich gestern,
Was sehe ich heute!
Wessen Machenschaften
Mögen das sein?
Von allen hör’ ich nur Klagen...
Einzig das Vögelchen
Klaget nicht,
Es bekam Lust
Und singt und singt,
Es pfeifet zum Berge.
Es pfeifet zum Tal,
Und es singt und singt,
Fühlt keine Ermüdung.
Die verwelkte, erfrorene
Mutter Natur
Singt die Begleitung
Zu seinen Liedern.

III

Eine noch schlechtere
Zeit bricht an,
Der Feind der Natur
Nährt sich von Blut.
Von Eis und Frost
Bersten Bäume und Steine.
Mit Schnee bedeckt
Sind Berg und Tal.
Über uns bricht allen
Das Haus zusammen.
Alles ist
Vertrocknet, verdorrt.
Niemand hat Lust,
Aus dem Hause zu geh’n.
Selbst die Sterne
Verbergen sich am Himmel.
Wer eine Höhle hat,
Der kriecht hinein,
Und wer nicht,
Der erfriert.
Was tut
Der gesegnete Gott?!
Einzig das Vögelchen
Klaget nicht,
Es singt und singt
Unermüdlich,
Und wird nicht satt,
Zu jubilieren.
Seht mal
Dieses winzige Ding!
Was gibt es Besseres
Als es zu haben!



Yolanda Marchev

Dieses Werk der bekannten Schweizer Kartwelologin ist das ausführlichste bisher erschienene deutsch-georgische Wörterbuch. Es vermittelt den korrekten Formenbestand des Neugeorgischen sowie den Grundwortschatz der modernen deutschen Sprache. Zahlreiche literarische sowie umgangssprachliche idiomatische Wendungen und Synonyme bereichern den Wortschatz. Zusätzliches informatives Material wird geboten, wie Übersichtstabellen georgischer regelmäßiger und unregelmäßiger Verben, eine Liste der unregelmäßigen deutschen Verben, Zahlwörter, geographische Eigennamen, Jahreszeiten, Wochentage, Maße und Gewichte.
Das Wörterbuch will sowohl wissenschaftlichen als auch praktischen Anforderungen genügen und stellt ein unerlässliches Arbeitsinstrument für jeden die deutsche Sprache lernenden Georgier bzw. Georgisch studierenden Deutschsprachigen dar.


იოლანდა მარშევი

არის ცნობილი შვეიცარიელი ქართველოლოგი. ციურიხის უნივერსიტეტში ისწავლა რომანული და კლასიკური ენები, და აქვე პროფ. კიტა ჩხენკელთან ქართული ენა და ლიტერატურა. ერთად გამოსცეს Einführung in die georgische Sprache (ქართული ენის შესავალი). კ.ჩ. გარდაცვალების (1963) შემდეგ პროფ. მარშევი განაგებდა ქართული ენის კათედრას ციურიხის უნივერსიტეტში და დაამთავრა სამტომიანი ქართულ-გერმანული ლექსიკონი,1974. გამოუშვა Die Morpheme der georgischen Sprache, 1986; Deutsch-Georgisches Wörterbuch (ვრცელი მოდერნული გერმანულ- ქართული ლექსიკონი, პროფ. ვ. იმნაიშვილის ასისტენტობით), 1999. სხვადასხვა წლებში დაიბეჭდა სტატიები და თანამშრომლობაში ქართველი კლასიკოსების თარგმანები. გადაცემულია დასაბეჭდად ვრცელი მოდერნული გერმანულ- ქართული ლექსიკონი. გამოსაცემად მზადდება გერმანულ და ინგლისურ ენებზე თარგმნილი ვაჟას, ილიას, აკაკის, ასევე ა. ყაზბეგის, ვ. რაზიკაშვილის, მ. ჯავახიშვილის და სხვ. ნაწარმოებები. ასევე დოქტორ თენგიზ ტყებუჩავასთან ერთად მომზადდა: ინგლისურ და ქართულ ენებზე ლათინური ენის სახელმძღვანელო, ვრცელი ლათინურ-ქართული და ქართულ-გერმანული ლექსიკონები, . ი. მარშევი შეყვანილია ენციკლოპედიებში, მასზე გადაღებულია 2 დოკუმენტური ფილმი. მისი სახლი ციურიხში წარმოადგენდა ქართული კულტურის ცენტრს ევროპაში, სადაც ევროპის ყველაზე მდიდრული ქართული ბიბლიოთეკის გარდა ინახებოდა საქართველოს დამოუკიდებლობის აქტი და დავით კაკაბაძის ერთ-ერთი „იმერეთის პეიზაჟი“. ჰქონდა მჭიდრო ურთიერთობა ქართველ მთავრობასთან გადასახლებაში საფრანგეთში, გამოჩენილ ქართველ მოღვაწეებთან ევროპაში, მონაწილეობდა საქართველოსთან დაკავშირებული სხვდასახვა პროექტებში, თანადამაარსებელია შვეიცარიაში Vereinigung der Freunde Georgiens (საქართველოს მეგობართა ასოციაცია). არის თბილისის უნივერსიტეტის საპატიო დოქტორი.

study


Last edited by Admin on Tue Aug 16, 2011 10:31 am; edited 1 time in total
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Aug 16, 2011 10:14 am

Vazha Pshavela

Translated from Georgian into English by Yolanda Marchev


The Hawk and the Chick

The hawk had caught a chick,
It was crying: Peep, peep.
The wind blew the chick’s white down
All over the field.
In the yard one could hear
The old hen sobbing bitterly. –
Her friends came to see her:
The hens, the cocks, and the cockerels.
The hens were shedding bitter tears,
There was a mourning and horror.



Fragments from verses

...

Send hail down on me, sky, send hail,
Here I am, presenting myself
With a strong heart
And tireless arms...
I will not yield my country to the enemy
To be torn to pieces and harmed...
Do not think that I have become a coward,
I am still vigorous.

...

Tell me, who said boldly
You should have pity on the tormentors?
It is, on the contrary, boldness
To pity the tormented ones.

...

May the mountains rejoice the flowers,
May they carry the mist on their necks,
May they moisten my dead heart,
And I’ll be alive again.

...

If I wish to cry,
What do you want, I wonder?
Some people laugh and others cry:
That is the way of life.

...

I shall present my breast
To the sun during the day and the moon at night.
I shall make the dead land
Feel new life.

...

What has given you birth, girl,
Looking like a reed,
Let me touch with my hand, I beg you,
The rose you have on your bosom!

...

How beautiful is the sun
When it sends its rays
in the morning on the hill!
May the worker’s pure work
Not be destroyed.

...

The damned life
Goes on and on and on;
You can see, short are the boundaries,
Illimited the shore of the sea.

...

Let me be grass to be cut,
But I do not wish the scythe;
Let me be a sheep,
But keep the wolf away.

...

I am happy only then
When I am grieved.

...

When fire is burning my heart,
My mind thinks reasonably, -
Then, I am free,
I feel unbounded.

...

The soul, to you, God – the corpse in the earth,
I no longer lament about that;
The fish belongs in the water, the star in the sky,
The child with his father and mother.

...

Crown of my manhood,
My beloved homeland!
I am carrying in my heart as a torch
The dream born by you.

...

The mist sank in the gorges,
The mountains are inclined,
They are lying on each other
Like faithful brothers.

...

No one should think I am dead,
A soul separated body,
In Vaja’s breast
The blood of the mountains is still boiling.

***
Phrases of Vazha-Pshavela (Translated from Georgian by Yoelena Tkebuchava)

1. Some perished people are much worthier than thousand living ones.

2. We will not take others homeland, neither should anyone target ours; otherwise even the deceased will laugh at their misery.

3. We are quick to notice others failures, but can’t admit our own.

4. Don’t readily call a brave man worthless.

5. There is a distinguished feature in humans’ thoughts – the quest of reasons of events.

6. A writer fulfills his holy duty, when he’s devoted to his country.

7. An idea is like a venerable, experienced, dignified old man; he considers everything whether it is useful, true, and truthful, and whether there will be a result.

8. The mind of a human being can tolerate an aging of everything, however the aging of the nation is disastrous.

9. A flower blooms with other flower.


Yolanda Marchev

Yolanda Marchev is a well-known Swiss karthvelologist. She studied classical and Romance languages and the Georgian language and literature at Zurich University. Together with prof. Kita Tschenkeli they published a textbook, “Einführung in die georgische Sprache.” After K.T. died in 1963, prof. Marchev took over the chair for Georgian at Zurich University and finished the 3 volume Georgian-German Dictionary, 1974. In 1986 she published “Die Morpheme der georgischen Sprache” (The morphemes of the Georgian language). In 1999 appeared her “Deutsch-Georgisches Wörterbuch” (an extensive modern German-Georgian dictionary, compiled with her assistant, prof. Wakhtang Imnaishvili). In the following years, there appeared different articles and translations of Georgian classical authors. German and English translations of V.Pshavela’s, I.Tchavtchavadse’s, A.Tsereteli’s, A.Kasbeg’s, M.Djavakhishvili’s, etc. works are ready to be published. Together with Dr. Tengiz Tkebuchava she compiled a Latin textbook in English and another one in Georgian, as well as an extensive Georgian-German and a Latin-Georgian dictionary. Y.M. is mentioned in different encyclopedias, and there exist two documentary films about her. She is a cofounder of the “Vereinigung der Freunde Georgiens” (Association of the Friends of Georgia) in Switzerland. She is an honorary doctor of Tbilisi University.


Last edited by Admin on Tue Aug 16, 2011 10:35 am; edited 1 time in total
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Aug 16, 2011 10:24 am

Важа Пшавела

ПЕСНЯ

Ты на том берегу, я на этом,
Между нами бушует река.
Друг на друга мы с каждым рассветом
Не насмотримся издалека.
Как теперь я тебя поцелую?
Только вижу смеющийся рот.
Перейти сквозь пучину такую
Человеку немыслимо вброд.

Не пловцы мы с тобой, горемыки,
Нет ни лодки у нас, ни руля.
Не ответит нам небо на крики,
Не поможет нам в горе земля.
Целый день ожидая друг друга,
Мы смеёмся сквозь слезы с тобой.
Я кричу, но не слышно ни звука —
Всюду грохот и яростный вой.

Умирает мой голос тревожный,
Утопающий в бурной реке...
Как теперь я в тоске безнадёжной
Проживу от тебя вдалеке?
И не лучше ли смерть, чем томленье,
Чем бессильные эти слова?
Нет, пока ты видна в отдаленье,
До тех пор и надежда жива!

(Перевод Н.Заболоцкого)



ПОЧЕМУ Я СОЗДАН ЧЕЛОВЕКОМ

Почему я создан человеком?
Почему, исполненный красы,
В сонме туч, в высоком мире неком,
Не рожден я капелькой росы?
Отчего никто меня не мечет
Ни дождем, ни вьюгою с высот?
Чем иным владыка мой излечит
Грудь мою от горя и забот?

Взял бы он меня к себе обратно
И не разлучался бы со мной,
Чтоб не жить мне в мире безотрадно,
Не бороться с горькою судьбой.
И, любуясь солнцем и сверкая,
Плыл бы я в безбрежные края, —
Сверху небо, снизу грудь земная,
Оба вместе — родина моя.

Как бы любовался я ватагой
Этих гор, взирая с высоты!
Там, моей напитанные влагой,
Поднялись бы вешние цветы.
Отдавал бы сердце молодое
Утром солнцу, вечером луне,
Орошал иссохшую от зноя
Эту степь в родимой стороне.

Превращенный в снежные кристаллы,
Не грустил бы я и в холода,
Ибо, сверху падая на скалы,
Умирал бы там не навсегда.
Был бы я лишь несколько мгновений
Как бы мертв, а там, глядишь, опять
Возвратился- в этот мир весенний,
Чтоб его с улыбкою обнять.

(Перевод Н.Заболоцкого)



Стон бесконечный

1

Вершину с вершиной сливая
К скале прилепилась скала.
Природа от края до края
Ущельями их иссекла.
В горах, где нога человека
Еще не ступала досель,
Насильники-дэвы от века
Слывут господами земель.
Ни волка тут нет, ни куницы,
Здесь тур не живет, круторог.
Чуждаются даже лисицы
Диковинных этих берлог.
В угрюмом убежище дэва,
Пугающем издали нас,
Одна только Горная дева
В вечерний является час.
Дитя красоты и соблазна,
В ущелье, где плещет родник,
Она, молода и прекрасна,
Вздымает пленительный лик.
Ее заплетенные косы
Девический кутают стан,
И в косах.— вечерние росы,
И волосы точно туман.
Блуждая в горах до рассвета,
Поет она песнь в тишине
И дарит улыбку привета
Поднявшейся в небо луне.
Когда же луна золотая
Опустится в сумрак ночной,
И звезды, бледнея и тая,
Погаснут одна за другой,
И ангел в небесное било
Ударит навстречу заре,
И души людей из могилы.
Как тени, пойдут по горе, —
Тогда лишь умолкнет певица
И вновь удалится туда,
Где между каменьев струится
Ручья ледяная вода.
В пещере укроется дальней
Под грохот подземных ворот,
И станет темней и печальней,
Чем был до сих пор, небосвод.

2

Над скопищем гор громоздится
Скала из огромных камней,
И ястреб, отважная птица,
Не смеет приблизиться к ней.
Из этой скалы вознесенной
Томительный слышится стон.

Землею и мхом приглушенный,
И страшен и тягостен он.
«О боже, творец мирозданья, .
Услыши молитву мою!
Немыслимо эти страданья
Терпеть мне в родимом краю!
Доколе, о боже, доколе
Нам муки от дэвов терпеть!
Коль жить невозможно на воле,
Позволь бедняку умереть!
Взглянуть бы хоть глазом единым
На светлое царство земли,
Где реки сбегают к долинам,
Где горы синеют вдали!
Где плавают в небе, сверкая,
Днем солнце, а ночью луна,
Где, злом и добром промышляя,
Людские живут племена!
Поднять бы мне меч мой и снова
Рубить и рубить наповал
Обидчиков мирного крова,
Разбойников каменных скал!
Быть может, весь люд перерезав,
Они уже кости грызут,
А я, сокрушающий бесов,
Томлюсь, замурованный тут!»

(Перевод Н.Заболоцкого)



Жалоба меча

— Заржавел ты, славный горда,
Плесень тронула ножны.
Иль тебя хозяин гордый
Снять не хочет со стены?

— Сгинул, сгинул мой хозяин,
Пал в сраженьи за Шамхор.
Сорок раз в бою изранен,
Пролил кровь у края гор.

Удалец Тамар-царицы
И защитник очага,
Он, зажав меня в деснице,
Устремлялся на врага.

Нынче мир подобен лавке,
Доблесть нынче не в цене,
Оттого и я в отставке
Плесневею на стене.

Здесь меня в уплату долга
Часто лавочник берет,
И тогда лежу я долго
На прилавке возле счет.

Миновало семь столетий
С той поры, когда картвел,
Просыпаясь на рассвете,
И точил меня и пел.

Почему, на радость людям,
Вновь не скажет мне герой:
«Меч! коль славы не добудем,
Не,воротимся домой!»

(Перевод Н.Заболоцкого)


ОЖИДАНИЕ

Как пушинка, к вершине горы
Прилепилась полоска тумана,
И задумалась там до поры,
И в пути задержалась нежданно.
Привлекаемый запахом скал,
Веет там ветерок с небосвода.
Как Иуда себя проклинал,
Так себя проклинает природа.
— Что ж ты, тучка, прижалась к скале
И чего ожидаешь в тревоге?
— Приглядись, человече, к земле:
Враг стоит у меня на дороге.
Иль не видишь, что засухой здесь
И поля и сады опалило,
Что народ убивается весь
И житье ему больше не мило?
Вон с какой безутешной мольбой
Взор ко мне устремило селенье,
Дескать, дождиком землю омой,
Упаси от беды-разоренья!
И задумалась я, и гляжу,
И молю всемогущее небо,
И прибавить мне силы прошу,
Чтоб поля не оставить без хлеба.
Нагруженная тяжким дождем,
Я бы стала великою тучей
И на всем протяженьи моем
Как поток разразилась могучий,
Я хочу, чтобы пел соловей
И, склонясь на груди перевала,
Я с зажженной свечою моей
Перед господом богом стояла.

(Перевод Н.Заболоцкого)



Голос из могилы

Отточи лезвиё стальное.
Враг явился. Не медли, брат.
Что же будет с нашей страною,
Коль ворвется врагов отряд?

Отточи, чтоб рубило волос
Лезвиё, его приготовь,
Чтоб упорно оно боролось,
Обагряясь в густую кровь.

Враг без страха ряды повыстроил,
По дорогам идет крутым.
Вот-вот грянет ружейный выстрел,
Заклубится над дымом дым.

Разгромят нас, и на погосте
Братья лягут под вой сестер.
Меч точи, чтоб, врезаясь в кости,
Оставался клинок остер.

Божьей славой щит озарится.
Надо родину защищать.
Поцелуй Тамары царицы
На мече лежит, как печать.

Будь смелее. Зачем тревогой
Ты колеблешь себя? О нет,
Лучше смерть, чем прожить убогой,
Черной жизнью остаток лет.

Сам в сраженье стремлюсь. Но где там?
Скован я и бессилен, друг.
Оголенным я стал скелетом,
Из могилы не вырвать рук.

Дух у бога живет, в сияньи
Сил святых. Но во мрак земной
Об отчизне воспоминанье
Здесь зарыто навек со мной.

И сверкая в могильном прахе,
Лик страны моей не погас.
Вечно помнит Патара Кахи
И в гробу, иверийцы, вас.

(Перевод С.Спасского)



НА СМЕРТЬ АЛЕКСАНДРА КАЗБЕГИ

Единородного сына утрата, —
Слышит об этом и гор крутизна.
Встань же, природа, ты снами объята,
О, пробуждайся, не время для сна.

Встретит Арагва безмолвное тело,
Будет цветами пути устилать.
Сына, что вышел на подвиги смело,
Дарит любовью особенной мать.

Ветер, когда ты поднимешься в горы,
Свежестью тронет уснувшую грудь.
Рады вершин обернувшихся взоры
В лик твой еще раз, прощаясь, взглянуть.

Стан твой мечом опояшут бывалым,
Будешь доспехами отягощен.
Как не узнать тебя сомкнутым скалам.
Слезы тебя провожают и стон.

Горы тебе заповедают много,
Повесть вершин — ты запомнишь ее.
Грусть на сердца наводящее, строго
Тянется горных хребтов бытие.

Мкинвари, он над тобою седины,
Верный закону, наклонит порой.
Знаю, тебя он утешит, единый,
Мощный, непоколебимый герой.

(Перевод С.Спасского)


УТЕШЕНИЕ

Утешен я и жажду утешенья:
Душа пылает пламенем горнил.
К родной стране приверженный
с рожденья,
Я в этом мире зла не сотворил.
О, кто бы видел в час изнеможенья,
Как я рыдал, какие слезы лил!

Отдав земле присущее земное,
Небесное я небу отдавал',
Не пресмыкался, мысля о покое,
Парил, как сокол, возле этих скал.
Украсил я и горы и долины
Красою слов, и ныне у огня
Картлийцы, кахи, и имеретины,
И абахезы слушают меня.

Чтоб славных дедов чествовали внуки1,
Я тени предков вызвал из гробниц,
Облобызал их доблестные руки,
Оплакал шрамы мужественных лиц.
Я оживил рукой животворящей
Останки их величественных тел,
Вернул булат им, острый и блестящий,
Венки на них лавровые-воздел.

Как летний дождь в степи необозримой,
Я напоил иссохшие поля.
В моей душе не гаснет лик любимой —
И этим тоже утешаюсь я.
Не мыслил яму рыть я для соседа,
А тех, кто рыл, клеймил я день и ночь,
Не отнимал у ближних я обеда,
Но сам стремился ближнему помочь.

И пеньем труб, и громом барабана
Я о любви к собратиям взывал.
Я вдунул душу в тело истукана,
Вложил язык в уста немые скал.
Я изукрасил царственною статью
Любую травку. . . В эти времена
Поистине небесной благодатью
Была рука моя осенена.

(Перевод Н.Заболоцкого)



СЛОВО

В народ я бросил это слово.
Какое? Что ему дано?
Слезами страждущих облито,
Печалью вскормлено оно.

С пронзенным сердцем, так несчастно
И оскорбленное так зло,
Взращенное в таких мученьях, —
Кто мог подумать! — расцвело.

Его чело украсил жемчуг,
Одежды — яркий изумруд.
И светит это слово людям,
Как будто небеса цветут.

Сильней царя — оно владыкой
На трон воссело золотой.
Как утешение, как радость,
Оно простерлось над страной.

Я прячу тихую усмешку.
Ведь это слово бросил — я,
Но... окружающему миру
Какое дело до меня?

Я радуюсь, что это слово
В народе свой приют нашло,
Когда-то бедное, простое,
Облитое слезами горя,
И проклинаемое тьмою,
И оскорбленное так зло.

(Перевод Р.Ивнева)


СМЕРТЬ ГЕРОЯ

Над селом; как гром небесный
Слух о гибели героя,
Врач, из дома выйдя, плачет,
Что не мог ничем помочь.
Зря гадалки заклинали,
Во дворе теснясь толпою.
На героя надвигалась
Нескончаемая ночь.

«Умирает муж могучий! ..» —
Говор по лесу проходит.
Землю бурей слез облили
Звезды с утренней зарей.
Гроб для сына пшавитянки,
Доски выстругав, сколотят
В смерть, от выстрела кистина,
Погружается герой.

Радуются басурманы:
Был он им в бою помехой.
Смерть почуяв над собою,
Подозвал домашних он,
Чтоб вели его из дому,
Чтоб несли за ним доспехи.
На дворе он дух испустит!
Древний так велит закон.

Стал он сам приподниматься,
Становя столбами локти.
Встал упрямец, грозной смерти
Покориться не спеша.
Смерть мечом он изрубил бы,
Только бы попалась в когти!
Но невидим враг. И к горлу
Подымается душа.

Он не думал, чтоб соперник
Был ему в единоборстве,
Он невидимою силой,
Тяжко бьющей, удивлен.
Враг ударит и отпрянет,
Только воздух схватишь горстью.
Кто не раб — врагу не сдастся
И не даст услышать стоп.

Уж отец глядит сердито
И сложить ладони просит.
Сын не хочет покориться
И не слушает отца.
Перекрещенных ладоней
Дух его не переносит.
Кто же, смерть, тебя похвалит
За убийство удальца?

Громкий плач сестры Беридзе,
Как свеча, горит в тумане.
Дождь волос, черней гишера,
Срезан с головы ее.
Горный лес опустошают
Солнцеликой причитанья.
И жена не смеет плакать,
В сердце ей вошло копье.

То обычаи народа —
Дэвы, рвущие железо!
Женщина тайком поплачет,
Коль не видит никого.
Навсегда глаза закрывши,
Спит Беридзе у навеса.
Он, родной страны заступник,
Умер. Больше нет его.

В мир, где предки обитают,
С чистым сердцем он предстанет.
О герое, верном долгу,
Песни долго не умрут.
Меч кладут на грудь герою,
Щит, который не обманет,
И кинжал с кольчугой медной
В головах ему кладут.

Конь стоит у ног хозяйский,
Ржет, как будто перед боем,
Ждет, когда хозяин сядет,
Только путник опоздал.
Завещал он: «Всё оружье
Тем отдайте, кто достоин!
Шанше дайте меч, чтоб в руки
Он чужие не попал.

Мой кинжал — Пунчиашвили,
Он достойный воин тоже.
Щит с кольчугою — в сраженьях
Не бывавшему Лега.
Тот, кто первым к Бахтриони
На татар пойдет без, дрожи
И заставит расплатиться
Осмелевшего врага, —

Тот пускай конем владеет!
Конь был мной любим и холен.
Верный конь достоин ласки,
И заплатит за нее.
А винтовку — Элизбару,
Знаю, он от раны болен.
Молнией в руках умелых
Бьет оружие мое.

Говорю живой и мертвый:
Пусть, как мне служило прежде,
Им оружие послужит
В пользу для родной страны!»
Так промолвил. И потух он,
Будто факел догоревший.
Слава семьям, где родятся
Столь прекрасные сыны!

Он ушел с добычей доброй;
Но войска зияют брешью.
Поищи — найдешь немногих,
Чтобы были с ним равны.

(Перевод В.Державина)



БАКУРИ

— Элизбар, поведай людям,
Что у вас случилось в Его,
Как проклятые лезгины
Захватили дом Бакури?
— Не хочу терзать я сердце
Этой старою печалью.
Что слова! Великой силой
Славен доблестный Бакури!
Мне ж, несчастному, отныне
Остается лишь могила.
— Почему ты унижаешь
Сам себя такою речью?
— Потому что я не в силах
Лгать и хвастать понапрасну:
Не помог я там герою,
Жизнью сладостной прельстился.
Если б вы могли увидеть,
Как сражался там Бакури!
Не простит вовек мне совесть,
Что живым я в плен попался, —
Мысль об этом униженьи
До сих пор меня терзает,
И потупившись брожу я,
Разогнуть не в силах спину.
— Элизбар, но ты ж не струсил,
Не бежал, а если в битве
Невредимым ты остался,
В том греха большого нету.
Много разного народу
Нам об этом говорило,
О тебе никто доселе
Не сказал худого слова.
Расскажи нам всё, как было,
Утоли желанье наше!
— Подошло большое войско,
Окружили нас лезгины.
Целых восемь дней из ружей
Мы из крепости стреляли.
Сами женщины, спасибо,
Нам отмеривали порох.
На восьмые сутки видим —
Истощились все запасы,
Вышел порох, вышли пули,
Нету сил сопротивляться.
Без воды, без сна, без пищи
Истомились мы, ослабли,
Изменил нам рок неверный,
Пусть врагов постигнет то же!
И пошли, пошли лезгины,
И ударили внезапно,
И досталась наша крепость
Гулхадарцам и дидойцам.
«Стойте, люди! Что такое? —
Крикнул в ужасе Бакури. —
Как же мы детей и женщин
Отдаем врагу на гибель?
После этого позора
Разве можно жить на свете?»
И душа его как пламя
Разом вспыхнула, и сердце
Как кремень окаменело,
И зажглись огнивом очи.
«Лучше собственной рукою
Я убью их!» — он воскликнул,
И жене своей и детям
Снес он головы, безумец.
И рванулся он к воротам,
Я вослед за ним рванулся
И заметил, как, взлетая,
Засмеялся меч героя.
И двенадцать он лезгинов
Уложил мечом в воротах,
И, когда ослабли когти,
Лег тринадцатым на землю. ..

(Перевод Н.Заболоцкого)


СТАРИННАЯ ПЕСНЯ ВОИНОВ

Матери не для того ли
Пели нам у колыбелей,
Чтоб клинки мы отточили,
Чтоб кольчуги мы надели,
Чтоб сердца лихих соседей
Перед битвой холодели,
Чтоб не страшен был отчизне
Враг, искусный в бранном деле!

Жен, детей, поля родные
Мы удаче поручили,
Поклялись умыться кровью,
Посвятили жизнь могиле,
Чтобы дани мы вовеки
Урожаем не платили.
Наши матери недаром
Смелых витязей взрастили!

Жизнь сжигаем, как солому
Для отчизны несравненной,
Умираем с легким сердцем,
Гибнем с песней дерзновенной:
«Пусть они умрут, — что нужды?
Дети вырастут мгновенно,
Кружатся колеса прялок,
И шумят крыла вселенной:
Сыновья бесстрашны будут,
Мужество отцов нетленно.

Кто теперь в наш дом ворвется,
Лютой смертью угрожая?
Побеждает тот, кто бьется,
Как солому, жизнь сжигая.
Мы живыми не уступим
Ни земли, ни урожая,
Мы клялись умыться кровью,
Жизнь сраженьям посвящая.
Ну-ка, витязей подобных
Родила ль страна другая?

Родины ничьей не тронем,
Только нас дразнить не надо.
Даже мертвый засмеётся:
Будет хороша засада.
Живы будем — не пропустим
Ни единого отряда.
Отступить нас не заставит
Ни кинжал, ни кубок яда.
Мы, как львы, идем на гибель,
Смерть в бою — для нас отрада.
Мы спины врагам не кажем,
Пусть они бегут, как стадо.

Бейтесь так, чтоб наши внуки
Наши подвиги воспели.
Поразим себя клинками, —
Только б не был враг у цели»
Чтобы родине прекрасной
Угрожать враги не смели,
Надо, чтоб такие песни
Люди знали с колыбели,
Чтобы матери таких же
Витязей вскормить хотели.

(Перевод А.Тарковского)



СТАРИННАЯ ПЕСНЯ ВОИНОВ

Для того нас мать растила,
Пела нану в час ночной,—
Чтоб доспехи мы носили,
Чтоб кинжал точили свой,
Чтоб в сердцах врагов кичливых
Страх посеяли слепой.
Не позволим, чтоб отчизну
Нашу враг топтал пятой.
Мы с детьми, с женой расстались,
С нивой нашей трудовой;
Жизнь клялись отдать отчизне,
Кровь врага пролить рекой.
Не позволим супостатам
Брать оброк с земли родной.
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!
Жизнь за милую отчизну,
Как соломинку, сожжём
Умираем мы спокойно,
Умирая, мы поём:
Пусть отец умрет,—ну, что же!-
Остается сын родной,—
Остаются еще крылья
В этой мельнице мирской.
Сына доблестного мужа
Враг боится наперед:
Никогда никто насильно
В наши сакли не войдёт.
Кто соломинкой считает
Жизнь свою,—с победой тот!
Не позволим супостатам
Брать оброк с земли родной;
Жизнь клялись отдать отчизне,
Кровь врага пролить рекой.
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!...

Не возьмём чужой отчизны,
Не дадим и нашу взять,
Сотворим не то такое,—
Мертвый станет хохотать...
Не уступим мы другому
Наши горы и луга;
Нет назад пути—несущим
Яд оружья на врага!
Львы,—идём врагу навстречу,
Сложим головы свои.
От врага бежать не станем.
Нас увидишь,—похвали!
Сказкой станут для потомков
Наши славные бои!
Не дадим врагу отчизны,
Лучше в грудь клинок стальной!
Не позволим чужеземцам
Брать оброк с земли родной.
Вот о чём поёт пусть нана
Над ребёнком в час ночной!
Кто взрастит мужей подобных,
Полных доблести такой?!

(Перевод Б. Серебрякова)



БЕРИКАУЛИ

Точит меч Берикаули,
Думу думая свою.
Водит каменным точилом
По стальному лезвию.
Уж давно свой меч старинный
Не снимал он со стены —
Заржавел клинок булатный,
Села копоть на ножны.

Собирается толпою
Перед старцем молодежь:
— Что с тобою, дед, случилось?
На кого ты в бой идешь?
Без тебя осиротели
И топор твой и коса!—
Хмурит бровь Берикаули,
Слыша эти голоса.

— Неразумные вы дети!
Иль не знаете о том,
Сколько я махал доныне
И косой и топором!
Стар уж я. В лесу и в поле
Протекла вся жизнь моя,
Но за пазухой не дремлет
Подколодная змея.

Кто подаст мне корку хлеба?
Где мой нищенский обед?
До сих пор молчал я, дети,
А теперь терпенья нет.
Не косой — мечом булатным
Помахать пришел черед,—
Верно, он один сегодня
От врага меня спасет.

И взметнул Берикаули
Брови, полные седин.
— Полно, дед! Ведь молодые
Выйдут в битву как один.
— Нет, — вздохнул Берикаули.
До тех пор, пока седой
Не падет на поле битвы,
В бой не выйдет молодой!

(Перевод Н.Заболоцкого)



НАПРАСНАЯ БОРЬБА

Ворон подрался с вороною
Из-за гнезда орлиного.
Вор и воровка клювами
Хлещут друг друга длинными.

Когти с когтями сцеплены,
Кровь струится багровая.
Страстно обоим хочется
Сесть на гнездо готовое.
Думают, что хозяина
Смерть настигла суровая.

Скрыто от них, что с клекотом
Мчится дорогой вольною,
Мчится орел на гнездо свое,
Взор его мечет молнии.

(Перевод С.Городецкого)



ОСЕНЬ В ГОРАХ

1

Похолодало. В тумане
Горы слились и ущелья.
Листья на желтом платане
Словно отведали зелья.
Что ж это вы задрожали,
Рощи, как будто в испуге,
Что ж это вы поскидали
Летние ваши кольчуги?
Что ж это поздней порою
В горе, тоске и бессильи
Вы пред холодной зимою
Голову быстро склонили?
Только олень круторогий
Бродит, кустарник ломает,
Громко трубит на дороге,
Самку к себе подзывает.

2

Точат осенние тучи
На землю долгие слезы,
Смотрят на горные кручи, —
Где тут фиалки и розы?
Припоминая о лете,
Влагу несут для растений,
Но и родителям дети
Стоят подчас огорчений:
Нету ни роз, ни фиалок,
Нет ни в горах, ни в долинах,
И бесприютен и жалок
Мир без растений невинных.
И огорченные тучи
Мечутся, слезы роняя,
И уплывают, могучи,
В сторону дальнего края.

Ночью покрылись мгновенно
Снегом крутые высоты.
Кончив с покосами, сено
Мечут крестьяне в омёты.
Некогда медлить народу,
Ибо, по здешним приметам,
Прахом пойдет в непогоду
Всё, что сработано летом.
На небе звезды мерцают,
Стелется по полю иней.
За нос морозец кусает
Ночью холодной и синей.
В небе косяк журавлиный
С севера вытянут к югу —
Стелется выводок длинный,
В теплую мчится округу.
Крылья раскинув устало,
Целые сутки несется.
Только б погода стояла —
Птица с пути не собьется.
Только б орлы не напали
В остервенении диком!
Вон как встревожены дали
Птичьим рыдающим криком!

3

Вот уж и овцы в долину
Двинулись — стадо за стадом,
Словно большую лавину
Вниз понесло водопадом.
С ними козлы-верховоды,
Сабли рогов обнажая,
Движутся, как воеводы,
Видом своим поражая.
Рядом, бесхвостые с детства,
Важно шагают собаки —
Это наилучшее средство
От нападенья во мраке.
Вслед за собаками — кони
Вместе с рогатой скотиной;
Все они как на ладони
В пойме Арагвы долинной.
Видно, горе поневоле
В мире почета не стало.
Все ее чтили, доколе —
Клевером стадо питала.
Ныне она оскудела
И до весны разорилась,
Тварь, как от хворого тела,
Прочь от нее устремилась.
Только горе ли бояться?
Лишь зацветут ее склоны,
Снова к ней твари слетятся,
Словно на падаль вороны.
Вновь без стыда и смущенья
Будут топтать ее травы,
Снова пастушьи строенья
Выстроят возле дубравы.

Эх ты, гора-горемыка!
В наших селеньях покуда
С мала мы все до велика
Жили с тобою не худо.
Летом кормила нередко
Горца ты, словно хозяйка,
Грела его, как наседка,
Будь он простой попрошайка.
Летом долина на взгорье
Лезет и требует пищи,
И пропитание вскоре
Прячет в своем кулачище.
Вот почему она в холод —
Как изобильная чаша,
И утоляет наш голод,
Словно кормилица наша.
Пусть же прославится богом
Вместе с горой и долина!
Горы и долы во многом —
Благословенье грузина.
Скажет им всякий Спасибо,
Кто не заменит рассудка
Чревом бессмысленным, ибо
Существованье — не шутка.
Горы спасают от зноя,
Долы скрывают от стужи.
Ждут от обоих покоя
Наши смиренные души.

4

Что тут поделаешь! Лето
Сгинуло, нет его боле.
Птицы в сиянья рассвета
Не распевают на воле.
Взяв топоришки и косы,
Пилы повесив на спину,
Пшавы спешат на покосы
И на работу в долину.
Все их с тоской провожают,
Ждут не дождутся возврата..
Дома очаг окружают
Женщины, старцы, ребята.
Дети, немыты и голы,
Скачут и бегают в сенцы.
Плачут, завернуты в полы,
Лежа по люлькам, младенцы.
Вся небольшая лачуга
Ходит от стука чесалки.
Женщины друг подле друга
Трудятся, сидя у прялки.
Ветер поет, завывая,
Хлопает дверью дарбаза.
Старца гурьбой окружая,
Требуют дети рассказа.
Этих рассказов зимою
Не перескажут им деды —
Как стародавней порою
Бились они до победы.
Тут же мы варим хинкали,
Следуя древним заветам.
Те, кто хоть раз их едали,
Век вспоминают об этом.

5

Часто под звуки чонгури
Мы развлекаемся пеньем,
Чтобы не спятить от дури
В сумраке этом осеннем.
Деньги — для многих утеха,
Нам же ненадобны банки.
Нам для веселья и смеха
Пляшут по-пшавски горянки.
Рядом в веселом задоре
Скачет толпа ребятишек,
И невеликое горе,
Если иной без штанишек.
Собранный женщиной или
С речки ослом привезенный,
Хворост горит в изобильи,
Светит очаг разожженный.
О, как бывает приятно
Телу от этого жара!

Также для сердца отрадно
Слышать и песнь сазандара.
Путник, прибывший из Рачи,
Широкоплечий и бритый,
Всем пожелает удачи,
Дудкой гудя знаменитой.
Сладостно, как Тариэла,
Он вознесет и урода.
Та, что лишь беды терпела,
Станет утехой народа.
Мы над смешным посмеемся,
Над безутешным поплачем.
Если ж на пир соберемся,
То попоем и поскачем.
Стоит захныкать ребятам —
В рот им сушеную грушу,
И, величая себя там,
Пьем мы за милую душу!

6

Вот на исходе пшеница,
Нету в запасе ни пуда,
Хоть с молотьбой торопиться —
Правило здешнего люда.
Осенью мы не успели
Снять своевременно злаки:
Ливни за нею летели,
Как за хорунжим казаки.
Уж ничего мы не мелем —
Всем жерновам остановка.
Мельники свыклись с бездельем.
Где их былая сноровка!
Кое-как держатся пшавы!
Мельники женского пола
Сами пускают поставы,
Ищут зерно для помола.
Тут что ни шаг, то и ссора,
Следом за ссорой и драка.
Можно ль не драться, коль скоро
Ринется в бой забияка!
Если толкач деловито
Ходит, стучит над пшеницей, —
Будьте спокойны, что Чито
Сладит с любой озорницей.
С ней и Этури, и Дута —
Злая свекровь и невестка.
Кто б ни обидел, но тут-то
Вовремя будет отместка!
Этим воинственным бабам
Только б ругаться да драться.
Где уж там мельникам слабым
С ними, шальными, тягаться!
Чито страшней, чем берданка,
Все ее знают замашки.
Дута с Этури-шайтанкой —
Как занесенные шашки.
Горе тебе, коль с такими
Встретишься ты в одиночку!
Мельник и тот перед ними
Не заведет проволочку.
Он понимает прекрасно,
Что безнадежно ругаться,
Что тяжело и опасно
С ними тремя состязаться.

7

Осенью с каждым мы разом
Зорче глядим на вершины:
Низко ли, меряем глазом,
Снег опустился в ложбины.
Близится зимнее время,
В наши заходит пределы,
Тащит тяжелое бремя —
Насморки, кашли, прострелы.
Скалит нам зубы, хохочет,
Ластится и лицемерит,
Но навсегда опорочит
Тех, кто обману поверит.

8

Только охотники рады
Да смельчаки звероловы:
К ружьям готовят заряды,
Вновь на охоту готовы.
Вот уж по первому снегу
След протянулся олений.
Рядом медведи к ночлегу
Шли вдалеке от селений.
Белки большими хвостами
Куньи следы заметают,
Туры с витыми рогами
К горным вершинам шагают.
К ним не подступишься, даже
С собственной жизнью играя.
Всё же охотники наши
Рыщут от края до края.
Вот и снежок закружился,
Словно пришли мукосеи,
Пухом на кровли спустился,
Запорошил галереи

Много нам зимними днями
Вытерпеть горя придется!
Бросьте же хворосту в пламя,
Ешьте, что дома найдется!
Тем, кто остался без пищи,
Худо в несчастии этом.
Стонет от холода нищий,
Как говорится, и летом.
С ним остается мечтанье
О неизведанном счастье,
Благо, что есть основанье
Зимнее это ненастье...

(Перевод Н.Заболоцкого)



ПАМЯТИ ДАВИДА ГУРАМИШВИЛИ

О, как тяжко ноет сердце,
О, какая в теле дрожь!
Д. Гурамишвили

Дед мой славный и предтеча!
Снова я стишки крою
И, склоняясь, издалеча
Лобызаю тень твою.

Верный сын родного края,
Изнемогший от шипов,
Ты о чем, ко мне взывая,
Умолять меня готов?

Все зовут меня поэтом,
Я же Лаба, старый бык.
Под ярмом на свете этом
Нас немало, горемык.

Видишь, я без одеянья,
У жены — одно тряпье,
И одни твои рыданья —
Пропитание мое.

Потрудиться сердцем надо,
Чтоб сварить такой обед,
Но лишь он — моя отрада
И спасенье с малых лет.

И хоть нет трудам предела,
Продолжаю я алкать,
И меня за это дело
Ты не должен обвинять.

То бренчу я на чонгури,
То царапаю стишки,
То рыдаю, полный дури, —
Видишь сам мои грешки.

Впрочем, может быть, забота
Мне действительно к лицу.
Помогите ж, ты и Шота,
Неискусному певцу!

Вся душа моя в томленьи,
Вся в огне гортань моя.
Перед вами на колени
Упадаю, нищий, я.

Дайте мне, играя в лело,
Завершить победный путь
И, представ пред вами, смело
В очи ясные взглянуть!

(Перевод Н.Заболоцкого)
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Sun Aug 28, 2011 12:12 am



Part IV is the only one centered around an individual writer, and it is an appropriate choice: the mountaineer poet Vazha-Pshavela is indeed, as Rayfield writes,‘qualitatively of a greater magnitude than any other Georgian writer’ (p 207). The discussion of Vazha’s oeuvre is illustrated by numerous extracts rendered into English, many of them coming from Rayfield’s fine blank-verse translations of three of Vazha’s greatest long poems, published in Tbilisi [Vazha-Psavela: Three Poems, Ganatleba Publishers, 1981].

The Literature of Georgia: A History. By DONALD RAYFIELD. Oxford: Clarendon Press. 1994. reviewed by: Kevin Tuite - http://www.mapageweb.umontreal.ca/tuitekj/publications/Tuite-1998-revRayfield.pdf

***
‘qualitatively of a greater magnitude than any other Georgian writer’ – აი, რა თქვა ვაჟაზე დონალდ რეიფილდმა!.. "ხარისხობრივად უფრო დიდია, ვიდრე ნებისმიერი სხვა ქართველი ავტორიო", – დაახლოებით ეგრე... Wink

ეს მარკა კიდევ აქ იყიდება – http://www.ebay.com/itm/ws/eBayISAPI.dll?ViewItem&item=400010498965&lgeo=1&vectorid=229466

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Aug 30, 2011 3:03 pm

Vaja Pchavéla (Razika'achvili Luk'a)

Écrivain géorgien (Tchargali, rég. de Ducheti 1861 – Tiflis 1915).

Fils d'un prêtre de village autodidacte, un temps instituteur, il mena une vie simple de paysan, labourant la terre, gardant les troupeaux et chassant dans ses montagnes. Durant les longues nuits du rude hiver pchav, il composait des poèmes et écrivait des nouvelles. Il ne descendait que rarement à cheval à Tiflis déposer chez ses éditeurs les manuscrits qu'il sortait de sa lourde besace. Ethnographe et folkloriste, styliste exceptionnel, c'est avant tout un immense poète qui écrivit aussi bien de courtes poésies (Amirani, 1884 ; l'Aigle, 1887 ; Je suis sur cette rive, toi sur l'autre, 1905) que de longs poèmes (Aluda Ketelauri, 1888 ; Baxt'rioni, 1892 ; l'Hôte, 1893 ; le Prix du sang, 1897 ; le Mangeur de serpents, 1901). Poète philosophe, dans une conception du monde profondément païenne et panthéiste, un peu magique parfois, il ne voit en l'homme qu'une créature parmi les autres qui toutes vivent, parlent, sentent et souffrent, allant jusqu'à regretter de n'être pas lui-même goutte de pluie ou flocon de neige pour abreuver la terre et renaître à l'infini. Il peint les pratiques ancestrales de la montagne géorgienne, hospitalité et vendetta, auxquelles nul ne peut se dérober sous peine de se retrouver à jamais exclu de la communauté.




L'AIGLE

J'ai vu l'aigle blessé qui combattait à terre,
Repoussant des vautours et des corbeaux les serres.
Pitoyable il luttait malgré son désarroi
Et s'efforçait en vain de se dresser tout droit.
Il traînait sur le sol une aile, sans murmure,
Tout son sang, à son bec, affluait des blessures.
"Le diable vous emporte, O corbeaux de malheur,
Vous profitez du sort qui m'a frappé au coeur,
Autrement j'aurais vu dans la plaine vos plumes S'éparpiller.




(Poèmes)
(Traduit par Gaston Bouatchidzé)

L'Hȏte et l'Invité

I

Enfoui dans la nuit opaque
Et affadi par les ténèbres,
Le pays montagneux des Kistes
Se hérisse en trônes rocheux.
Une rivière crie sa peine
Au fond d'un défilé obscur.
Les montagnes se sont penchées
Et se débarbouillent, pensives:
Plus d'un expira sur leur sein,
L'eau ne les lave pas du sang.
Cet homme qui suit son chemin
Veut verser le sang de son frère.
Je dis chemin. Mais quel chemin?
Le sentier contournant les rocs
N'est pas facile à emprunter:
Un pied y frôle l'autre pied.
Le village kiste domine
En nid d'aigle le défilé:
On a du plaisir à le voir,
Comme le giron d'une femme.
Le brouillard noir s'est assoupi,
Insoucieux, à son chevet.
Il prête une oreille attentive
Aux rumeurs à peine distinctes.
En visite pour peu de temps,
Cet hôte s'en ira demain
Par-delà les hautes montagnes,
Les chaînes couvertes de glace.
A son approche, le spectacle
Du monde d'estompe ou s'efface.
Si, en égarant un chasseur,
Il le fait pleurer de dépit,
Il réjouit loup et larron,
Qui aiment errer dans la nuit.


II

D'une montagne on fait rouler
Un bloc détaché de rocher.
Le voyageur lève la tête,
Ne voit que le versant désert,
Puis prête l'oreille et entend,
Au bout d'un instant, le fracas.
Faisant preuve de vigilance
En prévision d'une agression,
Le voyageur scrute, angoissé,
Le sentier et ses alentours,
Et voit venir à sa rencontre
Un homme a canne bifurquée
Qui traîne un objet après lui
Dans une nuée de poussière.
L'inconnu paraît silencieux
Et ne desserre pas ses lèvres.
Le canon de son fusil brille
Comme la rosée à l'aurore.
― Qui es-tu? De quelle tribu?
Qu'as-tu à errer à cette heure?
― Qui veux-tu que je sois? Chasseur
. Mais toi, tu me parais peu sûr.
― Peu sûr? Qu'est-ce qui te le dit?
Pourquoi me taxer de ce mot?
Parce qu'à l'instar de toi-même
J'erre dans ce pays rocheux?
Je suis un chasseur comme toi,
Mais aujourd'hui je marche en vain.
― C'est ce qui arrive aux chasseurs,
Mais tu ne dois rien à personne.
― Sinon que je me traîne à peine:
Mes pieds sont devenus de plomb.
J'ai grimpé sur tous les rochers,
Je n'ai pas omis de ravin.
Le brouillard noir est descendu,
La brise du soir s'est levée:
Elle hurlait dans les crevasses
Sur un air de loup affamé.
Je ne distinguais plus la route,
Le précipice me guettait.
Novice dans cette contrée,
J'ai perdu l'orientation.
Plus d'une fois par un faux pas
J'ai inquiété le gibier:
Le cerf me fuyait et l'aurochs
Cornait de ses cornes le roc.
Mais ce qui me mortifiait,
C'était que je n'y voyais goutte,
Sans parler de tirer un coup,
J'hésitais à faire deux pas.
S'approchant de notre chasseur,
L'inconnu dit, conciliant:
― Bonjour, ami! Ne te plains pas
Et ne te méfie pas de moi.
― Bonjour à toi. Je te souhaite
D'abattre ton gibier au saut.
― Tu te plains? Voici du gibier ―
Et de lui montrer un aurochs,
Silencieux dans sa gibecière,
Atteint par la balle mortelle. ―
D'ailleurs, comme entre camarades,
Partageons l'animal en deux
Et que les parties soient égales,
Je ne veux pas un brin de plus.
Je t'invite à passer la nuit,
Ma maison n'est pas loin d'ici.
Veux-tu bien me dire ton nom,
Ami, de quel terroir es-tu?
Ne t'en fais pas, car Dieu pourvoit
Aujourd'hui à ta nourriture.
Il paraît que tu as ta part
A l'aurochs que je viens d'abattre.
Je ne suis pas d'humeur à rire
Et je ne veux pas te flatter.
S'il n'en est pas comme je dis,
Qu'est-ce qui t'a conduit vers moi?
Honni soit celui qui voudra
Te priver de quoi que ce soit!
Mais tu ne m'as pas dit ton nom.
A te voir, tu parais Khevsour.
― Je m'appelle Nounoua, frère,
De la campagne de Tchié,
Répondit Zviadaouri
Qui dissimula son vrai nom.
Comment faire autrement? Le brave
Etait connu dans le pays
Pour avoir versé du sang kiste
Et tranché de nombreuses dextres.
― Maintenant que tu sais mon nom,
Veux-tu bien m'apprendre le tien?
― Je me prénomme Djokola,
Mon nom est Alkhastaidzé,
Entre nous deux il n'y aura
De parole mal entendue.
Avec sa tour et son enceinte,
Ma maison est à Djaréga.
Tu passeras la nuit chez moi,
Je t'y conduirai en personne.
L'accueil qu'on t'y réservera
Ne sera pas, du moins, mauvais.
A toi de décider, mon frère,
Où tu t'en iras dès demain.
Je te confierai mes soucis
Et tu me feras part des tiens.
― Là où je n'ai pas labouré,
Tu me convies à la récolte?
Abattu, entamé par toi,
Cet aurochs te revient de droit.
Je ne refuse pas ton offre
Et je t'aiderai volontiers
A porter ton aurochs, mais sache
Que je ne prendrai pas de part.
Ils écorchèrent l'animal
Et partirent pour Djaréga.
En route ils parlèrent beaucoup,
Firent plus ample connaissance.


III

Les tours du village apparaissent,
Les mâtins aboient ça et là,
Les têtes des enfants curieux
Se font voir à travers les portes.
On distingue les silhouettes
Des maisons en pierres de taille.
― C'est ici que vit ma famille,
Voici ma maison et ma tour.
Viens comme un frère chez un frère,
Comme un parrain chez son compère.
Djokola appelle sa femme:
― Ouvre-nous la porte, viens voir! ―
Lui dit-il avec la fierté
D'un hôte pour son invité.
Ils attendent dans l'antichambre,
La braise crépite dans l'âtre
Et un vieillard, près du foyer,
Touche des doigts le tchongouri.
Il chante à voix basse les gestes
Et les exploits de ses aïeux,
Dit comment ils vengeaient le sang
Versé par les Khevsours, les Pchaves,
Il couvre d'éloges la dextre
Des guerriers sans peur ni reproche.
Une beauté vêtue de noir
Au corps svelte de peuplier,
Une étoile tombée du ciel
Fait son entrée dans l'antichambre.
― Voici notre invité, chérie,
C'est le seigneur qui nous l'envoie.
L'accueil qu'il recevra chez nous
Dépend, dès ce moment, de toi.
La femme salue l'invité:
― Que la paix demeure avec toi!
― Que la paix soit dans ce foyer,
Qu'elle protège ta famille!
La maîtresse de la maison
Reçoit l'armure et prie d'entrer:
Djokola précède son invité
Et sa femme suit les deux hommes.
A part soi Zviadaouri
Se réjouit d'avoir un frère.


IV

Le vieil homme de tout à l'heure
A la chevelure blanchie
Se relève d'un bond agile
Propre à un tigre des rochers.
Il ne peut enfreindre la règle
D'après laquelle un étranger
Se trouvant chez des connaissances
Rend hommage à leur invité.
Mais à la vue de l'inconnu
Ses traits deviennent gris de loup
Et l'on peut sans difficulté
Lire le fond de sa pensée.
Le Kiste âgé reçoit sans joie
La visite de l'étranger,
Son visage ne cache pas
Les battements furieux de son cœur.
Il tend la main vers son poignard,
En tâte même la poignée,
Mais dans la demeure d'autrui
On n'a pas à faire scandale.
Sans dire mot il se retire
En se mordant à sang les doigts.
Dehors il frappe trois fois
Du plat de sa main la poitrine.
Puis il fait le tour des maisons,
Enduisant de poison sa langue:
"Kistes, notre ennemi mortel
A pénétré chez nous de nuit.
Sans doute Djokola ignore,
Ne l'ayant jamais rencontré,
Qu'il offre l'hospitalité
Au buveur de sang de nos proches,
A celui qui se rassasie
La moelle de nos os rongés.
Aujourd'hui qu'il est parmi nous,
Réservons-lui un mets amer.
Un des nôtres qu'ils ont tué
N'est pas vengé depuis l'été.
Est-ce que je ne dis pas vrai,
Est-ce que ma parole est fausse?
A notre adversaire d'apprendre
Que notre race a ses assises.
Mais je ne peux réaliser
Comment Djokola a-t-il pu
Ouvrir sa porte à l'ennemi?
N'a-t-il pas perdu sa cervelle?
Qu'un flot de vinaigre s'écoule
Du nez de Zviadaouri!
Sinon, remettons à nos femmes
Et le sabre, et le bouclier!"
Les fils des Kistes sont émus,
Chacun ceint son sabre tranchant,
Le village entier est en branle:
Homme et femme, enfant et vieillard.
Pour venger leur défunt, ils doivent
Immoler Zviadaouri.
D'après la règle, il faut l'abattre
Sur la tombe de la victime.
On désigna un villageois
A qui on enjoignit d'aller
En bon voisin chez Djokola:
Sans rien dévoiler du dessein,
Il devait s'y conduire en frère,
Soutenir la conversation,
Partager le souper, apprendre
Où allait coucher l'invité.
La nuit même on saisirait l'homme
Et on le lierait sans procès.
L'air enjoué, le propos doux,
L'éclaireur vient chez Djokola,
Vante son hospitalité,
Ne s'attriste pas un instant.
Avec le silex du sans-gêne
Il fait étinceler sa langue.
Cependant, caché aux regards,
Son cœur n'a que fiel et poison.
Le souper est terminé. L'hôte
Admire en son cœur l'invité.
Djokola se dit à part soi:
"Il paraît être un homme sûr.
Aujourd'hui nous nous observons,
Demain nous fraterniserons."
Djokola montre à l'invité
Son lit de natte qu'il lui cède.
― Merci, lui répond celui-ci,
Permets-moi de décliner ton offre.
J'ai l'habitude de dormir
Au grand air, sur la véranda.
L'observateur n'en veut pas plus,
Son but est désormais atteint,
Le souhait secret de son cœur
Est satisfait on ne peut mieux.
Joyeux, il s'en va annoncer
La nouvelle au village entier.
Maître Renard se réjouit,
Découvrant le perchoir du Coq.


V

― Allons, femme, dépêche-toi,
Apporte-moi sabre et poignard,
Il n'est pas temps de plaisanter,
L'armée ennemie nous attaque!
Tout en jurant fraternité,
Notre invité doit préparer
Une invasion de la contrée
Par l'armée que j'entends marcher.
Chut, femme! Je me suis trompé...
Ce sont nos Kistes qui approchent.
Pourquoi viennent-ils à cette heure
Et quel dessein nourrissent-ils?
Ecoute voir, je crois entendre
Un homme râler sourdement.
D'où vient tout ce remue-ménage,
Quel est ce tapage effrayant?
Les poignards lancent des éclairs,
Nul doute: On tue mon invité.
Regarde un peu ces éhontés
Qui viennent fouler mon foyer!
Ces vauriens traînent dans la boue
Mon nom et ma dignité d'homme.
Je m'en vais voir ce qu'ils me veulent,
Qu'est-ce qui les émeut ainsi.
Djokola saisit son poignard,
Se lève en achevant ces mots,
Va ouvrir la porte d'entrée
Et franchit, farouche, le seuil.
Il interpelle les intrus:
― Qui ose transgresser la règle
Et qui m'éclabousse de boue,
Liant chez moi mon invité?
Vous regretterez, ma parole,
L'outrage que vous m'infligez
Et, quoique vous soyiez mes frères,
Je devrai verser votre sang!
― Insensé, y réfléchis-tu?
Recouvreras-tu tes esprits?
Qui coupe le sein de sa mère
Pour un invité ennemi? ―
Ainsi répliquèrent les Kistes
D'une voix unique, tonnante. ―
Invité et hôte, tous deux,
Le gouffre saura vous calmer.
La tribu observe ses lois,
Elle sait ce qu'elle doit faire.
De quel droit reçois-tu chez toi
L'étrangleur du pays des Kistes?
Même un enfant connaît ici
Le nom de Zviadaouri.
De tout temps, pauvre écervelé,
Il nous épiait comme un loup,
Nous barrait soudain le chemin
Et ingurgitait notre sang.
Djokola a un mouvement
De regret et de répulsion,
On dirait qu'une flèche aiguë
Vient de lui transpercer le cœur.
― C'est lui qui a tué ton frère
De son fusil dans la forêt.
Nous connaissons bien son visage
Aux traits distordus par la rage.
"Zviadaouri vous salue!" ―
Nous criait-il de la montagne.
Nous avons pu le repérer
A distance plus d'une fois.
Il emplit la Khevsourétie
Et la Pchavie de nos troupeaux.
On l'a vu, dans son habit gris,
S'en prendre même à notre armée.
Pourquoi te souiller, malheureux,
En compagnie d'un porc impur?
A l'asseoir à côté de toi,
Comment n'es-tu pas écœuré?
― A quoi voulez-vous en venir?
En admettant que ce soit vrai,
Vous ne pourrez pas pour autant
Gagner mon cœur à vos projets.
Me doit-il une mer de sang,
Aujourd'hui c'est mon invité,
Et au nom de mon Créateur
Je jure de ne pas le trahir!
Allons, relâche-le, Moussa,
Cesse de le faire souffrir,
Une fois ma porte franchie,
Vous pourrez lui régler son compte.
Qui a livré son invité?
Un Kiste se l'est-il permis?
A quelle malhonnêteté
Je dois votre visite hostile?
En agissant indignement
Vous méconnaissez votre race.
Vous vous comportez sous mon toit
Comme si c'était la grand' route!
Malheur à vous, enfants de Kistes
Qui m'assaillez comme une armée!
A mater un homme sans armes,
Que doit ressentir votre cœur?

Moussa (à Djokola)

― Tu seras lié avec lui,
Rétif qui bafoue ta tribu!
Comment oses-tu t'opposer
Au conseil que nous te donnons?
Tu déblatères en délire
Et tu aboies comme un molosse.
En défendant ce giaour,
Tu t'acharnes contre tes frères.
Ne sais-tu pas que désormais
Tes affaires en souffriront?

Djokola (à Moussa)

― Quoi donc? Tu as dit "un molosse"?
Alors tu me traites de chien? ―
Et de lui plonger son poignard
Dans le cœur, jusqu'à la poignée. ―
Regardez-moi ce chien galeux
Qui me marche sur les talons!
Non contents de m'anéantir,
Vous me criblez de vos injures?
De par Allah, vous pâtirez
Avant que je ne rende l'âme,
Vous déviez de la justice,
Le courroux du ciel vous attend!
― Mon Dieu, qu'a fait ce renégat?
Il a dû perdre sa raison... ―
Et Djokola reçut l'assaut
De la troupe indignée de Kistes.
Sans qu'il ne se servît du sabre,
On lui attacha les poignets.
Les pieds liés, on le jeta
Sur le plancher de l'antichambre.
Le peuple tonne en maudissant
Et son crachat est de la pluie.
On emmène, blessé, lié,
Zviadaouri insoumis.
Que leur dit Zviadaouri,
Pourquoi son visage est-il blême?
C'est d'être privé de son sabre
Qui l'afflige et le mortifie:
― La chance vous a souri, chiens!
Vous vous êtes saisis de moi! ―
Il dit avec sérénité
Ces mots, puis garda le silence.
On le menait au cimetière
Où gisaient les Kistes tués.
Immolé au pied de leurs tombes,
Il devait leur porter de l'eau,
Leur servir de valet docile,
Et leur tresser des escarpins.


VI

Une montagne sablonneuse
S'élève près de la campagne.
Des combattants au cœur de lion
Reposent nombreux à son flanc.
Un ravin silencieux de glaise
Reçoit en bas les avalanches.
Le cœur de ceux qui maniaient
Poignard et sabre, ne bat plus.
La terre sans langue, implacable,
Dévore, sans bouger, leurs corps.
C'est dans son giron que chacun
Se défait de son air humain...
Ni la perfidie, ni la force,
Ne nous exemptent de la mort.
C'est par là que Nature pèche,
Et c'est pourquoi je me tourmente:
Elle tue indifféremment
Le juste et le méchant.
Lors du naufrage d'un bateau,
Tous les passagers lui reviennent.
Le soleil se cachait encore,
La rosée sommeillait sur l'herbe,
La brise n'avait pas soufflé,
Balayant les versants des monts.
Hommes et femmes en grand nombre
Avaient envahi le vallon.
Zviadaouri apparaît,
Conduit, mains liées, par la troupe.
Sa mort réjouira les gens:
Qui parmi eux pourrait le plaindre?
Craignant la mort, nous regardons
Avec plaisir tuer autrui
Et nous ne nous rendons pas compte
Que nous commettons un péché.
Je reconnais plus d'un méchant
Qui me croise sans sourciller.
D'ailleurs qui ne souhaite pas
Exécuter son tortionnaire?


VII

Et voici la tombe du Kiste
Que la foule cerne de près.
Le mollah dit une prière
Pour l'âme du trépassé:
― Ne te tourmente pas, Darla,
Jouis de la paix éternelle.
Tes frères se sont réunis
Près de ton ultime demeure.
Nous t'immolerons l'ennemi
Et nous vengerons ton décès.
― Qu'un chien serve votre défunt! ―
S'exclame Zviadaouri,
Secouant, furieux, ses cheveux,
Comme le tigre – sa crinière.
Le feu prend dans la fosse à chaux
Servant d'autel des sacrifices,
Et même la montagne altière
Fronce ses sourcils enneigés.
On couche Zviadaouri,
Le poignard pointé sur sa gorge,
La foule lui crie, unanime:
― Tu seras offert à Darla!
― Qu'un chien serve votre défunt! ―
Répond-il au peuple amassé.
Le héros garde son sang-froid
Et ne lève pas le sourcil.
Les Kistes n'en reviennent pas,
Se serrent pour mieux observer:
― Regardez-moi un peu ce chien
Qui refuse à être immolé! ―
Les Kistes vont à tour de rôle
Pointer leur sabre sur sa gorge.
"Qu'un chien serve..." s'écria-t-il
Avant que sa tête ne tombe.
"Regardez voir, regardez voir,
Il n'a même pas sourcillé!"
Le sang coule, la vie s'éteint,
Et Zviadaouri se meurt,
Mais l'ennemi ne peut tuer
Le cœur rebelle du héros.
Derrière la foule, une femme
D'une beauté mélancolique,
Bouleversée par le spectacle,
Verse des larmes en cachette.
Voulant secourir la victime,
"Ne tuez pas!" s'écrie son cœur.
A part soi la belle se dit:
"Si je disposais d'une hache,
Si seulement l'état de femme
Me permettait d'intervenir,
Seul il aurait eu la vie sauve,
Tous les autres seraient tués!"
Heureux le mortel qui jouit
De la chaleur de son étreinte,
Qui a pu serrer sa poitrine
Contre son sein d'un blanc de lait.
Heureux l'époux dont la passion
A dû ignorer l'accalmie!
Les Kistes se frappent, furieux:
Leur voeu demeure sans effet,
Ils n'ont pu offrir au mort
Le mets qu'il avait mérité.
L'immolé immola leur cœur,
Et démentit leur prédictions.
Ils voulurent, humiliés,
Frapper ensemble des poignards
Et découper dans le cadavre
Des fenêtres ensanglantées.
Mais, honteux, ils n'osèrent pas:
"C'est un péché", pensèrent-ils.
Le cœur et la raison des gens
Sont perméables au regret.
En descendant de la pente abrupte
Pour rentrer chez eux, ils se disent:
"Aurions-nous tué l'ennemi
S'il ne nous avait pas lésés?"
Puis, prenant à témoin Allah:
"Il a fait preuve de courage,
Et c'est pour défendre sa terre
Qu'il a résisté comme un tigre.
Pourtant le Seigneur nous enseigne
D'affronter ferme l'ennemi,
D'essayer le plus tôt possible
De le transpercer du poignard."
Ils se sont retirés, laissant
A terre Zviadaouri.
Les chiens et les oiseaux rapaces
N'auront qu'à le déchiqueter.
"Il n'a pas voulu s'immoler:
Qu'il soit privé de sépulture",
Répètent les Kistes vexés
Voulant paraître triomphants.
Les abîmes et les montagnes
Se renvoient l'écho de ces mots.
Le soir étend sa couverture,
Le rayon du soleil pâlit,
La nuit approche à pas de loup,
La lumière du jour expire.
Le dernier rayon disparaît,
Le sable ne scintille plus,
Le cheveu blanc de la montagne
S'évanouit dans les ténèbres.
L'oeil ne distingue plus au loin
Le dentelure du rocher
A la silhouette dolente,
Versant des larmes de cristal.
Le deuil accompagne la mort,
Un frère est pleuré par sa sœur.
Le saut du cerf sied aux forêts,
Le loup hurlant ― à certain temps,
Au brave ― la mort au combat,
A la main ― un éclat de sabre,
Aux guerriers ― la joie des victoires,
La défaite des ennemis.
La tourmente de la rivière,
Le soupir du mont élevé,
Et le frôlement de la brise
Pleurèrent Zviadaouri.
Dieu donna l'ordre à la nuée
De verser une armée de pleurs.
Penchée au-dessus d'une source,
Une belle et gracieuse Kiste
Sur le point de s'évanouir
S'asperge d'eau le front, le sein.
Elle pâlit de temps à autre,
Verse des larmes en silence:
La mort de Zviadaouri
La poursuit comme une vision.
Prisonnière des convenances,
Elle pleure, étouffant ses pleurs:
Il faut ménager la tribu,
On ne doit pas courroucer Dieu.
Le Seigneur pourrait châtier
Celle qui pleure l'ennemi.
Mais c'est la raison qui le pense,
Le cœur se refuse à la suivre.
La mort courageuse d'un homme
Ne saurait s'effacer du cœur.
Comme une flèche, cette image
Transperça le cœur de la femme,
Et lui assigna le devoir
De porter le deuil du défunt.
Elle attend que la nuit descende
Pour s'approcher du trépassé,
Oubliant de se demander
Dans quel état est Djokola.
Est-elle folle, cette femme,
A pleurer le mari d'une autre?
Qui sait si leur porte est en place,
Si l'on ne tue pas Djokola?
Comme une louve sur ses gardes,
Elle regarde à droite, à gauche,
Et approche avec précaution
Du rocher dominant l'abîme.
Le cri des eaux emplit d'effroi
L'immobilité des ténèbres.
Elle longe la tombe kiste,
S'agenouille devant le mort.
Les sanglots lui serrent la gorge,
Une pierre fond sous ses larmes.
La femme dégaine son poignard,
Dissimulé sous son écharpe,
Porte l'arme près de la tête,
Coupe trois cheveux du défunt.
Ses doigts de soie enveloppent
De soie ce souvenir précieux.
Quelles voix, quels bruits entend-elle,
Qui font bourdonner ses oreilles?
Des tombes alentour s'élèvent
Plaintes et reproches des morts.
On croirait entendre gémir
Même les enfants aux vois grêles.
Un blâme traduit la douleur
Et la réprimande de tous:
"Que fait cette femme éhontée?
Que la punisse le Très-Haut!"
Se lamente une voix amère,
Approuvée de dessous les dalles.
De gros nuages dans le ciel
Se détachent de l'horizon.
La femme fuit et se retourne:
C'est vrai, les défunts la poursuivent.
Une voix lui crie dans le dos:
"Même en nous échappant, crois-tu
Etre à l'abri dans ta maison?"
Et des deux côtés du sentier
Des chaînes de montagnes hautes
Se renvoient l'écho de ces mots.
"Ehontée!" ― lui lancent les pierres,
L'herbe drue, les sables mouvants,
Les rhododendrons orgueilleux
Et autres plantes du pays.
Et voici que sort de sa tombe
Son frère décédé, Ebar,
Guerrier renommé qui n'a eu
De pair dans sa génération.
Il a pour sa sœur des paroles
Qui roulent comme le tonnerre:
"Hélas, ma sœur, que m'as-tu fait
En attirant sur moi la foudre?
Une fois mort, tu m'as remis
A nouveau dans ma tombe froide!
Telle est ta dignité de femme,
Tel est ton service de sœur?"
Un chien remonte en aboyant
Le sentier vers le cimetière.


VIII

― Où vas-tu de ce pas rapide.
Maudit animal, où cours-tu?
Chien, ne voudrais-tu pas goûter
A la chair d'un brave tué?
Il ne manque plus que tu ronges
Les os de Zviadaouri! ―
En disant ces mots, Aghaza
Cribla de pierres l'animal.
Le chien court comme un enragé,
Suivant le bord du précipice.
Aghaza entend à nouveau
La voix mécontente des morts
Que répercutent les rochers
Et qu'agréent ses cheveux de jais.
Arrivée devant sa maison,
Voyant sa fenêtre éclairée,
Aghaza essaie qu'on l'entende
Lancer son appel: "Au secours!"
Mais sa langue ne bouge pas,
La sueur inonde son front.
A bout de forces, suffoquant,
Elle s'effondre sur le seuil.
Ses jambes croisées, Djokola
Etait assis près du foyer.
En s'écriant "Malheur à moi!"
La mari accourt aussitôt,
Soulève sa femme et la porte
Près de la flamme du foyer.
― Femme, dis qu'est-ce qui t'arrive? ―
Demande-t-il épouvanté.
N'ai-je pas assez de tracas
Pour que tu y mettes ton grain?
Desserre tes lèvres, dis-moi
Pourquoi es-tu dans cet état?
Quelqu'un n'aurait-il pas tenté
De glisser son bras sous ton cou?
Dis-le moi, et en un instant
L'impertinent sera puni.
Je ferai entendre raison
A l'agresseur de mon honneur,
Comme Moussa dut regretter
De s'être improvisé chez moi.
La main posée sur le poignard,
Caressant son arme éprouvée,
Djokola observe sa femme
Et attend qu'elle lui réponde.
Un air hagard sur son visage,
La femme garde son silence.
Djokola multiplie les soins
Et attend que sa femme parle.
Enfin, vers minuit, peu à peu
Aghaza recouvre raison.
Elle s'adresse à Djokola:
― Que dis-tu? Pourquoi es-tu triste?
Pourquoi inventes-tu des choses
Qui ne peuvent pas arriver?
Ce n'est que pure fantaise,
Je n'ai pas vu l'ombre d'un homme.
Qui oserait m'humilier
Tant que je porte robe et voile?
En descendant du cimitière,
Je cherchais en vain ton cheval;
Egarée dans l'obscurité,
Je me suis retrouvée chez les devs.
Dans son manteau de feutre noir
L'un d'eux me barra le chemin:
L'aspect horrible de ce monstre
Et sa puanteur me poursuivent.
Il avait de longues oreilles,
Des dents démesurées et torses,
Un corps noir comme le charbon.
De la taille d'une montagne,
Un chapeau noir couvrait son chef.
Il me tendit ses mains énormes:
"Femme, dit-il, viens avec moi,
Tu habiteras mon palais,
Je déposerai à tes pieds
Tout mon or et tout mon argent."
Terrifiée, je pris la fuite,
Le dev voulut me rattraper.
Le monde entier retentissait
Du bruit de ses pas sur les pierres.
Ce fracas, la danse des monts,
Le vertige des précipices
Faillirent troubler ma raison.
Enfin je gagnai notre seuil.
― A part le dev, dit Djokola,
Il doit y avoir autre chose.
Ma raison ne peut pas y croire,
Mes pensées sont en désarroi.
Comment se fait-il que tes joues
Aient gardé la trace des larmes?
Dis-moi toute la vérité,
Car j'ai hâte de la connaître!
Une épreuve a marqué ton cœur,
Tu as connu quelque souffrance
Et mes yeux lisent dans tes traits
La trace de cette émotion.
Pour l'ivresse il en est de même:
Notre démarche la révèle.
― Pour quelle raison te cacher,
Djokola, ce qui s'est passé? ―
Dit Aghaza d'une voix douce
Empreinte d'un léger frisson.
Mes larmes ont été offertes
A ton nouvel ami tué.
J'ai eu pitié du malheureux
Qui rendit l'âme à l'étranger,
Sans camarade, sans parent
Pour compatir à son tourment.
Mais, livré aux coups de poignards,
Il n'a pas tremblé pour sa vie.
Au regard de Dieu et au tien
Est-ce un péché? Je l'ai pleuré.
― Te punirai-je pour cela?
Je veux savoir la vérité.
Tu as bien fait de le pleurer,
Et je n'ai pas à te juger.
Il sied toujours à une femme
De pleurer le décès d'un brave.


IX

Le lendemain au petit jour
Aghaza mena son troupeau
Dans la montagne. Des corbeaux
Volaient au-dessus du cadavre.
Sans faire de bruit, Aghaza
Gagne le roc du cimetière.
Arrivée là, elle s'emploie
A chasser les oiseaux rapaces,
A tenir à l'écart les aigles
Et les vautours insatiables.
Elle agite ses bras en l'air,
Atténue l'éclat de ses yeux,
Crible les importuns de pierres,
Et fait semblant de tricoter,
Pour cacher aux gens la raison
De sa présence dans ces lieux.


X

Comme la foudre choit du ciel,
La nouvelle frappe Bisso:
"Le pilier soutenant le ciel,
Le défenseur de la Pchavie,
L'espoir de la Khevsourétie,
Zviadaouri est tué!"
A l'annonce de ce fait noir
Les femmes poussèrent des cris.
Une vieille versait des pleurs,
Se lamentant amèrement:
"Pourquoi est-ce que je respire?
Mettez-moi aussi dans la tombe!
Montrez-moi mon malheureux fils,
Je veux le serrer dans mes bras!
Avec la dextre de mon fils
Répandez sur moi de la terre.
Pourquoi suis-je encore de ce monde
Et pourquoi me dis-je vivante?
Aïeux décédés, bien avant
Pourquoi ne m'avez-vous mandée?
Comment m'imaginer mon fils
Gisant au pays des impies?"
Cette nouvelle ahurissante
Atteint l'ouïe des montagnards.
La colère monte à leurs lèvres;
Ils se disent les uns aux autres:
"Faut-il s'étonner de nous voir
Verser des pleurs pour notre maître?"
Frottées de graisse de mouton,
Les lances luisent au soleil.
Dès l'aube les guerriers préparent
Leurs sabres et leurs boucliers.
Rien de nouveau à voir le sang
Couler à large flot des veines.
Aparéka s'écrie: "Prenons
Des vivres pour une semaine!"
Babouraouli d'ajouter:
"Qui porte un chapeau est des nôtres."
Un grondement furieux s'élève,
Non pas le son du chalumeau.


XI

― Quitte ton foyer, Djokola,
Cesse de te chauffer les reins!
Ne vois-tu pas les ennemis
Escalader notre montagne?
D'abord ils nous rendent visite,
Puis nous inviteront chez eux.
Ils feront regretter aux mères
D'avoir des enfants au berceau.
Notre bétail est emmené,
Il se fait un remue-ménage…
Regarde, l'armée ennemie
Cerne Djaréga, les Trois-Monts.
Il semble aux bergers effrayés
Qu'ils sont traqués par les rochers.
Tes compagnons se précipitent
Pour faire face à l'agresseur;
Tu devrais suivre leur exemple,
Djokola, et les secourir.
― Les suivre, tête de linotte?
Mais ils ne veulent pas de moi!
J'irai combattre pour mon compte,
Tout Djaréga m'observera,
Que chacun décide à part soi
Qui est fidèle ou infidèle.
Les Kistes me croient faux jeton
Ayant renoncé à sa race.
Ils pensent que pour de l'argent
Je me suis détourné des miens,
Que j'ai trahi ma terre natale,
Vendu sans scrupule mon âme.
On veut m'ensevelir vivant,
Me mettre une pierre tombale.
Djokola, en parlant ainsi,
Passe son armure et ses armes:
Son fusil derrière l'épaule
Et son français à la ceinture.
Quant au casque, jamais un Kiste
N'en a porté dans les combats.
L'armée de ses compatriotes
Se dirige vers la montagne,
Et Djokola de son côté
Affrontera seul l'adversaire.


XII

Bannière déployée en tête,
Avance l'armée des Khevsours.
Elle avance vers le cimetière
Où reposent les guerriers kistes.
Les Khevsours veulent retrouver
Le corps de leur héros martyr,
Et arracher à ses bourreaux
Les yeux du fond de leurs orbites.
L'armée des Kistes les attend.
Dissimulée dans un ravin,
Et soudain ses fusils magyars
Crachent rageusement le feu.
Les jeunes Kistes élancés
Barrent le chemin aux Khevsours.
De part et d'autre les fusils
Ne connaissent pas de répit.
Les deux parties se battent ferme,
Chacune défend son honneur.
Les balles s'abreuvent de sang
Ou paissent dans le laceron,
Les Kistes sont inébranlables
Comme des murs de forteresse.
Le Khevsour Babouraouli
Appelle les siens à sabrer!
Les hommes dégainent leurs armes,
Les boucliers fraient le chemin.
Les Khevsours ont à conquérir
Un trésor, de glorieux trophées.
Bouclier, protège le sabre,
Car tu es toute sa famille!
En dévalant de la montagne,
Les Khevsours longent un rocher
D'où, sabre en main, un Kiste saute
Dans la masse des ennemis,
Et sa bravoure stupéfait
Ses compatriotes au loin.
Certains ne croient y voir qu'un leurre,
Et se demandent, angoissés:
― Qui accueille ainsi l'ennemi?
Est-ce un travesti? Un des nôtres?
― Ça m'a l'air d'être Djokola…
Oui, effectivement, c'est lui! ―
Dit l'un et d'autres acquiescèrent,
Sidérés par ce qu'ils voyaient.
Une forêt de sabres nus
L'entoure sans l'intimider.
Le voici qui succombe. Il tombe.
Des poignards lacèrent son cœur.
Mais les Kistes s'en réjouissent:
"Tant pis pour lui si on le tue!
Une fois de plus, il se moque
De son pays à sa manière!
Il a voulu nous surpasser
Et nous a traînés dans la boue.
Bravant à lui seul l'ennemi,
Il s'est rendu maître du sort."
Les Khevsours laissent sur le roc
Le cadavre de Djokola
Et, sur les flancs de la montagne,
S'attaquent aux combattants kistes.
Les sabres, les poignards se croisent,
Leurs pointes plongent jusqu'au cœur,
Le grincement des armes monte
Au ciel et atteint le Seigneur.
L'armée des Kistes lâche pied
Et se réfugie dans ses tours,
Les Khevsours la pressent de près,
Leurs heaumes brillent au soleil.
Au cimetière on ramassa
Les os de Zviadaouri:
Les oiseaux de proie les avaient
Détachés du corps, dispersés.
Emportant le bissac aux os,
Les Khevsours retournent chez eux:
Ils ont accompli leur devoir,
Tenu la parole donnée.
Ils traverseront les montagnes,
Menant devant eux moutons, vaches.
Le compte à l'ennemi réglé,
De quoi auront-ils à s'en faire?
L'espoir de la Khevsourétie
Et la gloire de la Pchavie,
Leur mort n'est pas abandonné,
Regagne avec eux le pays.
Ses confrères le pleureront
Suivant les règles et les us
Et ses restes reposeront
Près des aïeux et des ancêtres.
Le flot des larmes est précieux
Quand il est versé pour un proche!


XIII

― Toi qui pleures un étranger,
On vient de tuer ton mari.
Rends-toi près de lui, Aghaza,
Confie son corps à une tombe.
Sur son front croasse un corbeau,
Le vent lui peigne les moustaches.
― Je souhaite à ton ennemi
Mon existence misérable:
Personne ne me réconforte,
Personne de m'approche plus.
J'ai creusé de mes mains sa tombe
Dans le roc qui l'a vu mourir.
Les gens se sont mis à l'écart
Le monde m'a tourné le dos.
On a refusé au défunt
Même l'accès du cimetière.
"Djokola, m'a-t-on répondu,
Nous a trahis. Sa place est là
Où il a combattu tout seul.
Rebelle aux lois de la tribu,
Perfide, trompeur déloyal,
Il a offensé notre race."
Un feu inconsistant, sans flamme,
Me brûle, frère, et me consume.
Des pensées sauvages s'en prennent
A mon cœur et à ma raison.
Aghaza pleure Djokola
Et verse des larmes brûlantes.
Son visage évoque la lune,
Sa gorge tendre ― le chamois.
Elle est comme un bouton de perle
Cousu au corps de son époux.


XIV

Dans la nuit noire il pleut à verse,
Terre et ciel semblent éclater.
Seigneur, veillez sur ceux qui souffrent,
Ayez pitié de leur tourment!
Le juste demeurera juste,
Chérissez les déshérités!
Que sur votre cœur se répandent
En roses pâles leurs prières!
Si vous ne pouvez les aider,
Recevez leurs âmes, Seigneur!
Et toi, nuage vagabond,
Cesse ta menace, va-t-en!
Le fleuve gronde et se démène,
Brisant ses eaux contre les rocs.
Instrument des forces du mal,
Il ignore les avatars.
La souffrance ne l'effraie pas
Et la mort lui est étrangère.
Il sait seulement se morfondre,
Se lamenter, verser des larmes,
Jamais, jamais il ne sourit
Et pleure sans interruption.
Le vent parcourt les défilés
Avant de s'abattre sur lui.
Les cheveux épars, une femme
Se penche sur le précipice.
Son visage pâle et tremblant
Me rappelle une étoile éteinte.
Du rocher la femme regarde
La rivière rouler ses eaux:
Que son élan est effrayant,
Que son bruit est épouvantable!
Ouvrant sa gueule dans le noir,
Bruit le précipice implacable.
Si quelqu'un conseillait la femme:
"Halte! Ne te suicide pas!"
― A quoi bon vivre? se dit-elle,
En proie au désespoir sans borne.
Pas un caillou dans mon pays
Ne ressent de pitié pour moi.
Mari et femme, nous avons
Tous deux péché contre les Kistes.
Ils ne sauraient me pardonner
D'avoir pleuré un étranger.
Un pas rapidement franchi
La précipite dans l'abîme.
Le courant emporte Aghaza
Avec le limon et le sable.
Dans la nuit, après l'avalanche,
Sur le rocher où Djokola
Succomba aux sabres des Khevsours,
Une vision pose le pied.
Djokola domine les monts
Et lance vers le cimetière:
― Pourquoi ne te montres-tu pas,
Zviadaouri, mon ami?
Les bras croisés sur sa poitrine,
Protégée par son bouclier,
Serrant la poignée de son sabre,
Une ombre vient du cimetière.
Arrivée devant son confrère,
Elle le salue en silence.
Mélancolique et attristée,
Aghaza surgit auprès d'eux.
Sur une montagne voisine
Vacillent des langues de flamme:
Aghaza prépare aux amis
Des brochettes d'aurochs flambées.
Les hommes évoquent la grâce,
Le courage du combattant,
L'amitié qui naît d'un serment
Entre un hôte et un invité.
L'œil humain ne se rassasie
De les admirer réunis.
Mais, pareille à la destinée,
La brume noire et silencieuse
Dérobe sous sa couverture
La vision fuyante des monts.
Le pain béni ne peut briser
Le sceau magique de la brume
Qui défie la prière ardente
Et qu'une main n'enlève pas.
La rivière gronde en sourdine,
Son eau s'écoule en toussotant,
Une marguerite au cou tendre
Se penche sur le précipice.


study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Aug 30, 2011 3:05 pm

Vaja Pchavéla (Razika'achvili Luk'a)

Écrivain géorgien (Tchargali, rég. de Ducheti 1861 – Tiflis 1915).

Fils d'un prêtre de village autodidacte, un temps instituteur, il mena une vie simple de paysan, labourant la terre, gardant les troupeaux et chassant dans ses montagnes. Durant les longues nuits du rude hiver pchav, il composait des poèmes et écrivait des nouvelles. Il ne descendait que rarement à cheval à Tiflis déposer chez ses éditeurs les manuscrits qu'il sortait de sa lourde besace. Ethnographe et folkloriste, styliste exceptionnel, c'est avant tout un immense poète qui écrivit aussi bien de courtes poésies (Amirani, 1884 ; l'Aigle, 1887 ; Je suis sur cette rive, toi sur l'autre, 1905) que de longs poèmes (Aluda Ketelauri, 1888 ; Baxt'rioni, 1892 ; l'Hôte, 1893 ; le Prix du sang, 1897 ; le Mangeur de serpents, 1901). Poète philosophe, dans une conception du monde profondément païenne et panthéiste, un peu magique parfois, il ne voit en l'homme qu'une créature parmi les autres qui toutes vivent, parlent, sentent et souffrent, allant jusqu'à regretter de n'être pas lui-même goutte de pluie ou flocon de neige pour abreuver la terre et renaître à l'infini. Il peint les pratiques ancestrales de la montagne géorgienne, hospitalité et vendetta, auxquelles nul ne peut se dérober sous peine de se retrouver à jamais exclu de la communauté.




Le Mangeur de Serpent

I

Sur le toit de sa maison
Tsika reçoit ses invités:
La bière fraîche coule à flots,
Le Khevsour s'en donne à cœur joie.
S'accompagnant du pandouri,
Tel convive module un chant,
Les exploits des héros d'antan
Font le pont des lèvres aux cœurs.
Dans les vers le trouvère exalte
Les noms des braves combattants.
Les vieillards extraient des chibouques
Des nuages de fumée blanche,
Et devisent des temps jadis,
Priant pour l'âme des héros.
Pour servir de leçon aux jeunes,
Ils concluent ainsi leurs propos:
"A votre tour dorénavant
De vous montrer dignes d'être hommes!"
On distingue dans l'assemblée
Un homme aux traits pâles et calmes;
Il attire grands et petits
Comme le miel tente les mouches.
Protégé par un bouclier
Et ceint d'un sabre, il paraît triste.
A ses pieds, deux hôtes nu-tête
Se tiennent à ses petits soins:
Ils puisent de la bière brune
Et lui passent des coupes pleines.

― Bois, Mindia, lui disent-ils,
C'est une bière veloutée.
Au nom de Dieu, raconte-nous
Quelque chose d'édifiant.

― Que peut conter un homme saoul?
L'alcool absorbe le bon sens.
Ce sera pour une autre fois,
Si la mort m'accorde du temps. ―
Il lève sa coupe remplie
Et boit son contenu d'un trait.

Affranchi de sa réclusion,
Il jouit de la liberté,
Et, comme tant d'autres, s'enivre
De bière en compagnie des siens.
A son propos des gens avancent
Des histoires invraisemblables:
Il aurait été, disent-ils
Douze ans prisonnier des Kadjis.
Le séjour hors de son pays
Aurait perturbé sa santé:
Les jours se suivaient monotones,
Pâques succédait à Noël;
La détention de Mindia
Semblait ne pas avoir de fin;
L'esclavage marqua son cœur,
Son âme voulait le quitter.
Mindia revoyait en rêve
La crête enneigée des montagnes,
Les précipices ténébreux,
Les sentiers longeant les abîmes,
Sa mère, son père, ses frères
Porter le deuil de son destin.
Sa maisonnette misérable
Avait un air de paradis,
Et Mindia implorait Dieu
De l'aider à la retrouver.

Mindia finit par se dire:
"Plutôt mourir que vivre ainsi!"
Il vit au-dessus du bûcher
Une marmite des Kadjis.
Mindia savait que ces monstres
Prenaient au dîner du serpent,
Et que ce mets leur convenait,
Correspondant à leur nature.
Il pensa suivre leur exemple
Dans l'espoir de s'empoisonner.

Il prit un morceau en cachette
Et le mangea avec dégoût:
D'un œil clément, au même instant,
Le Ciel regarda le captif.
Il acquit une âme nouvelle
Et sa chair se renouvela.
Naguère aveugle et sourd d'esprit,
Il s'ouvrit à la vue du cœur.
Il s'initia au langage
Des oiseaux et des animaux,
Ecouta le propos des plantes,
Partagea leur peine et leur joie.
Tout être possédant une âme
Et toute chose inanimée
Sortant des mains du Créateur
S'avéra parler son langage.
Le prisonnier fut étonné
De sa propre métamorphose.
Il comprit que les Devs cachaient
Leur sagesse dans le serpent,
Et, connaissant sa répugnance,
Tentaient faussement le captif,
Lui répétant de temps à autre:
"Mindia, goûte à notre plat!"
Dès ce jour le captif devint
Clairvoyant comme les Kadjis:
Le ciel, la terre, et la forêt
Lui adressèrent la parole.
Mindia maîtrisa bientôt
Toutes les ruses des Kadjis,
Sans que le Mal ait pu trouver
La moindre place dans son cœur.
Plus rien ne saurait l'effrayer:
Ni le tonnerre, ni la foudre.
Les Kadjis sont furieux de voir
Ce paysan initié
Qui ne craint plus sa détention.
Si ce n'est aujourd'hui, demain
Il est prêt à leur appliquer
Un coup de pied dans le derrière.

Aussi rapide que la balle,
Il est sage comme un serpent;
La Pchavie, la Khevsourétie
Voient en lui leur espoir suprême.
La reine Tamar ne se lasse
De répéter à qui l'entend:
"L'ennemi sera impuissant,
Ses entreprises échoueront
Si j'ai le peuple des montagnes
Et Mindia à mes côtés."
Il connaît les règles du jeu,
Les points faibles de l'adversaire.
Pourvu qu'un blessé soit vivant,
Ce magicien le guérira;
Son remède réunirait
Un corps humain coupé en deux.
C'est aussi pourquoi Mindia
Ne perd pas un de ses guerriers.
Sa gloire se répand au loin,
Et ses exploits son légendaires.


II

Avec les beaux-jours du printemps
Le pays entier se réveille;
Bras dessus, bras dessous, la joie
Et l'allégresse se promènent.
Dans le verger l'arbre bourgeonne,
La fleur s'entoure de verdure.
Rêveur, Mindia se promène
Dans la montagne et dans le val.
Il salue cordialement
Les plantes et les vermisseaux;
Touchée, la Nature pavoise
Et l'accueille par des "Bravo!"
Dans un brouhaha délicieux,
Dessinées au pinceau, les fleurs
Rient à gorge déployée, crient:
"Vive notre cher Mindia!"
Les feuilles bruissent sur les arbres,
L'air respire l'animation,
Le brin d'herbe et le buisson parlent,
Une plante dit à l'oreille:
"Je guéris tel mal incurable",
Une autre: "Je soigne cela."
Mindia ramasse au passage
Sa récolte sous la rosée.

Il paraît que les fleurs méprisent
Leur propre corps épanoui,
Qu'elles expirent avec joie
Pour prolonger la vie de l'homme,
Réintégrer ses os brisés,
Recoudre sa chair déchirée.
Quant aux arbres, il leur arrive
De fondre en larmes invisibles:
Mindia est seul à entendre
Leurs faibles récriminations,
Et ce don qu'il vient d'acquérir
Bouleverse son existence.
S'arrêtant, la hache à la main,
Il dit: "Je vais couper cet arbre."
Mais, avant de s'exécuter,
Il entend la plainte de l'arbre:
"Mindia, aie pitié de moi!
Ne m'obscurcis pas le soleil!
N'attentes-tu pas à mes jours
Parce que je suis désarmé?"
Sa dextre faiblit, Mindia
Fixe le ciel, abasourdi.
Se dirigeant vers un autre arbre,
Il l'entend se plaindre de plus fort.
Laissant intacts tronc après tronc,
Il rentre chez lui les mains vides.
Pour alimenter le bûcher
Il jette au feu des branches mortes,
Apporte une botte de foin,
Ou entasse de brins de paille.
Sa quête ne néglige pas
Même une tige desséchée.
Pourtant, priant soir et matin,
Mindia rend grâce au Seigneur.
Il conseille à ses compagnons:
"Ne commettez pas de péché,
Frères, ne coupez pas les arbres,
Contentez-vous des branches mortes."
Mais on ne prête pas l'oreille
A ce délire d'insensé.
On lui répond: "Dieu a crée
Pour notre usage les forêts."
Jusqu'à nos jours le bûcheron
N'épargne le tremble, le hêtre.


III

Les moissons livrent Mindia
A la folie la plus complète:
S'élançant d'un épi à l'autre,
Il s'empresse de les couper.
Il tourne comme une toupie,
Se démène comme un dément
Et, sans se donner de répit,
Fauche le blé sur son passage.
A bout de forces, il s'effondre,
Demeure étendu sur la terre.
Si on lui demande "Qu'as-tu?",
Mindia répond sans broncher:
― Bonnes gens, vous me reprochez
Des choses que vous ignorez.
Pouvez-vous savoir seulement
Comment me supplient les épis?
Vous devez les voir, unanimes,
Tendre leur cou au fer tranchant;
Vous devez entendre dix mille
D'entre eux élever leur prière.
Avançant la faux à la main,
Ils me prennent pour leur Seigneur:
"Coupe-moi d'abord, me prie l'un,
Mindia, ne me laisse pas!"
"Non, d'abord moi, s'écrie un autre,
Je crains le ciel, mais pas la mort,
Car une goutte de rosée
Suffit à dissoudre mon corps,
Ou alors d'un coup de couteau
La grêle me coupera la gorge!"
D'un troisième j'entends le cri:
"Je te fais don de ma santé!"
De pitié et de compassion
Je faillis perdre la raison.
De mes deux bras, de mes deux yeux
Comment servir tous à la fois?
Cependant je perds connaissance
Et à l'eau froide on me ranime.

La grêle effraie le champ de blé,
L'homme craint de rester sans pain,
Car si la grêle le précède,
Sa faux n'aura qu'à sommeiller.
Les épis dorés se ménagent
Et ne se destinent qu'à l'homme,
Ils se refusent de pourrir,
De nourrir corbeaux et milans.
C'est pourquoi les épis attendent
Impatiemment la moisson:
Ils désirent devenir pain
Pour assouvir la faim des hommes,
Et servir aux repas funèbres
A commémorer nos défunts.


IV

Pendant la fête les Khevsours
Jubilent, boivent de la bière,
De nombreux fidèles se rendent
Devant la Croix de Goudani.
Entourés de jeunes, les vieux
Evoquent la vie des héros,
D'autres préfèrent se pencher
Sur ce qui leur est arrivé.
On parle de divers exploits,
Des coups de fusil et de sabre,
De ceux qui ont à la ceinture
Une lame coupant les chaînes.
Les auditeurs sont attentifs
Et n'omettent aucun détail.
On dit le mangeur de serpent
Initié à la Nature,
On désapprouve les péchés
Des bûcherons et des faucheurs.

Tchalkia dit à l'assemblée:
― Votre raisonnement m'étonne.
Permettez-moi de vous redire
Ce que j'ai dit plus d'une fois:
Si l'arbre, la pierre ont leur langue,
Pourquoi ne l'entendons-nous pas?
Croyez-moi que cette imposture
Est inventée par Mindia.
Comme lui, nous sommes des hommes
Et nous avons nos deux oreilles.
Je ne le dis pas en cachette,
Je veux que Mindia m'entende:
Qu'il me démente dans son cœur
Si mon affirmation est fausse.
Certes, cela fait bien de plaindre
Arbre, pierre, herbe et animal…
Pourtant, soit-il un ennemi,
Notre victime est souvent homme,
Alors il faudrait renoncer,
Avant tout, à s'entre-tuer.
Que de fois j'ai vu Mindia
Fouler un ennemi tué!
Pourquoi transgresse-t-il la loi
Qui respecte nos congénères?
Nous n'hésitons pas à tuer
Ceux qui viennent nous enlever
Soit nos terres, soit notre femme,
Ceux qui menacent notre foi.
Dieu ne nous impute à péché
De refouler nos ennemis,
N'élève-t-il pas hêtre et orme
Pour soutenir notre existence?
― Tchalkia ne se trompe pas,
Mindia est un imposteur
Qui accumule sous nos yeux
Mille mensonges incroyables. ―
Des voix s'élèvent ça et là,
Tatillonnes et hésitantes.
― A suivre de telles pensées,
Comment pourrions-nous exister?
Pourquoi désirer expier
Ce qui n'est pas péché pour Dieu?
Voulant transformer la tribu,
Mindia se comporte mal.
Les hommes de bien nous apportent
Réconfort et consolation
Au lieu de prédire la fin
Des passions de notre existence. ―
Telle est la pensée énoncée
Par la réunion des Khevsours.

Mindia, assis près des siens,
Verse des larmes en silence.
Qui peut connaître la raison
Du mal qui lui ronge le cœur?
Son regard se promène au loin,
Il n'entend pas les invectives
Et ne réagit qu'aux paroles
Que lui adresse Berdia:
― Pourquoi pleures-tu, Mindia,
Et ne nous écoutes-tu pas?
Mais ceci ne m'étonne guère:
Que ce soit toi ou bien un autre,
En une minute neuf fois
Nous passons des larmes au rire.

Et toute l'assistance khevsoure
Fixe du regard Mindia.
― Dis-nous, insiste Berdia,
Quel chagrin entame ton cœur?
― J'écoute, dit-il, le ramage
Des deux oiseaux que vous voyez,
Les ailes baissées, sur ces pierres
A l'ombre du frêne touffu.
L'un des oiseaux relate à l'autre
Le décès de ses oisillons.
Le narrateur se trouve à droite,
A gauche est la mère meurtrie:
Que même l'ennemi ignore
La souffrance qui l'envahit!

L'assemblée des Khevsours découvre
La présence des deux oiseaux.
Au même instant l'un d'eux faiblit,
Comme saisi par le vertige,
Trébuche, tombe de sa pierre
Et rend son âme au Créateur.
On devine lequel des deux
Etait ce pauvre volatile.
N'en revenant pas, les Khevsours
S'interrogent les uns les autres:
Une telle science est-elle
Dans le pouvoir d'un être humain?
Devant le savoir étonnant
Que manifeste Mindia,
La raison se refuse à croire
Les preuves fournies par le cœur.
Les gens abattent le gibier,
Fauchent l'herbe, brûlent du bois.
Comment amener un renard
A se détourner du poulet?
Qui voudra marcher sur la braise
Si ne l'en sépare une poutre?


V

De tout temps les guerriers khevsours
Ont su refouler l'ennemi,
Vaincre les hordes des Tartares,
Les Persans, Kistes, et Lesghiens.
Aux accès de la Géorgie
Un linceul attend l'ennemi.
Si un peuple sait se défendre
Qu'a-t-il de plus à souhaiter?
Tant que Mindia les conduit,
Les Khevsours restent invincibles,
On ne leur cherche plus chicane,
Et la paix règne sur leur terre.
Heureux le héros que soutient
Une patrie reconnaissante.


VI

Entourée de montagnes hautes,
Se dressant comme des géants,
Juchée sur un rocher pointu,
Une maison gratte le ciel.
On ne se lasse d'admirer
La chaîne tranchante des monts
Que la neige abondante affile,
Dotant d'une santé de fer:
Elle est plus belle qu'en été,
Sous une couverture verte.
Même quand l'avalanche froide
Couvre le sein de la montagne,
Qu'une quinte de toux étouffe
Comme une femme poitrinaire,
Sa beauté que le ciel bénit
Resplendit dans tout son éclat.
La brise, en poussant un soupir,
Tournoie au-dessus des sommets;
Frottant les rocs comme un briquet,
Le nuage allume des cierges.
Là-haut personne ne laboure,
La terre ignore la semence,
Seuls s'y promènent des aurochs,
Aiguisant leurs cornes aux rocs.
Leurs racines au fond du gouffre,
Ne faisant pas de révérences,
Maussades et inabordables,
Les rochers méprisent leur âme,
Ne pensent pas à leur salut
Ni ne s'engraissent de cadavres.

Une tour baignée de fumée
Ne fait qu'un avec la maison,
Nuit et jour de ses meurtrières
De gros fusils crachent du feu.
Aussi longtemps qu'il y aura
Des ennemis à ses abords,
Que des tribus s'affronteront
A son pied, mues par la vengeance,
La tour offrira sa poitrine
Aux baisers déchirants des balles.

Une discussion animée
Se déroule dans la maison:
Deux voix échangent des reproches,
Se renvoient des accusations.
Des bûches crépitent dans l'âtre,
Les langues du feu vont bon train,
D'un côté du foyer on voit
Une femme entourée d'enfants,
De l'autre ― un Khevsour se démène,
Mêlant de soupirs son propos.

Le mari

Que soit teint de noir à jamais
Le jour où je t'ai épousée!
Jusqu'alors je n'avais pas d'égal
Parmi les braves de la terre.
C'est toi qui fis de moi, maudite,
Un tas de pourriture immonde!
Que suis-je? Puis-je me dire homme
Digne de marcher sous le ciel?
Si un breuvage ne me rend
A nouveau ce que j'ai été,
J'aime mieux clore les paupières,
Dormir sous une dalle noire!
De vous vient mon mal incurable,
Par vous je pèche devant Dieu,
Et peste soit de mes enfants
Qui m'ont fait changer mes idées!
A présent nuit et jour je pleure
Ma chair et mon âme égarées.

La femme

Pourquoi m'accabler de tes maux?
T'ai-je forcée à m'épouser?
Tu me guettais sur mon passage,
Tu en appelais à mon cœur:
"Mzia, me disais-tu, je t'aime."
Des larmes coulaient de tes yeux,
Tu recourais même à ton sabre
Pour me réclamer à mes frères.
Si j'étais sucre doux alors,
Pourquoi suis-je amère à présent?
Ne courrouces-tu pas le Seigneur,
Regrettant d'avoir des enfants?
As-tu vu quelqu'un renoncer
A sa femme et à ses enfants?
Et pourquoi cherches-tu en nous
La raison de ton changement?

Le mari

Parce que, femme écervelée,
Tu ne cessais pas de te plaindre,
Comme si on te les tuait,
Tu criais: "Mes enfants ont froid!
Va voir un peu chez Berdia
Quel beau feu brûle dans son âtre!"
Tu me citais des imbéciles
Comme exemples à imiter
Et tu blessais mon amour-propre
Par des paroles insensées.
Tu souhaitais une vie douce,
Pétrissant de poison ton pain.
Et moi, du jour au lendemain,
Peu à peu, sans me dépêcher,
J'ai appris à traiter ma foi
Avec la ruse du renard.
Aujourd'hui je coupe un platane
N'écoutant pas ce qu'il me dit:
"Pourquoi m'abats-tu, Mindia.
Toi qui ne m'étais pas hostile?"
Demain j'en coupe deux; ainsi
Mon cœur sera pétrifié.
Enfin, pour me rendre insensible,
Je prie Dieu de me rendre fort.
Quand quelqu'un tuait un aurochs,
Tu me demandais d'en manger.
Combien de fois as-tu lancé
Ces paroles contre mon cœur:
"Quel bien attendre des garçons
Qui n'ont jamais goûté de viande?
A-t-on entendu élever
De cette manière des hommes?"
Si la terre t'avait couverte
Lorsque tu prononçais ces mots!
Docile, je vous ai nourris
De cadavres nommés gibier.
Toi et les gosses apaisés,
Moi, je restais la tête vide.
Ne valait-il pas mieux un jour
Etre terrassé par la foudre?
Je ne peux par aucun moyen
Recouvrer ce que j'ai perdu.

La femme

Qu'as-tu à te casser la tête
Pour le mal que tu n'as pas fait?
Depuis quand commet-on un crime
A couper du bois, à chasser?

Le mari

Tu ignores ce que tu dis,
Bavarde, femme écervelée,
Qui n'a du monde fugitif
Qu'une image superficielle!
Vaut-il la peine de pleurer
Ma science ou bien ma puissance,
Lorsque toutes deux m'ont quitté,
Faisant du passé table rase?
Faut-il qu'un mort verse des pleurs
Sur ses membres inanimés,
Se connaisse privé de vie,
Plaigne l'horreur de son état?
Cite-moi une autre existence
Plus amère que celle-ci!
Je suis tel un mort aujourd'hui
Et j'envie les vrais trépassés.
Sans sentiments et sans passions,
Ceux-là connaissent le repos.
Vidé de mon savoir secret,
Comment puis-je servir le monde?
Les fleurs se détournent de moi,
Je ne peux plus les reconnaître
Et je m'expose à chaque pas
Au danger de l'indifférence.
Je n'entends ni le champ de blé,
Ni le ramage des oiseaux,
Et depuis longtemps l'herbe verte
Ne m'adresse plus son salut.
Mais même sans parler de ça,
Je ne me sens plus bon à rien.
Que je reste dans la montagne,
Que je descende dans le val,
On ne donnerait pas un sou
Pour quelqu'un de mon acabit.

Privé du savoir que j'avais,
Je suis sans valeur pour le monde,
Je ne peux rien pour mon pays
Ni pour l'armée qui le défend.
Mon étoile aurait dû s'éteindre
Dans le ciel avec mon pouvoir.
Jusqu'à aujourd'hui l'ennemi
S'est gardé de nous déranger,
Tenu en respect par la peur.
Mais si la nouvelle se sait,
Nos maisons, nos tours et nos forts
Seront assiégés et pillés.
Vivant, je ne saurais le voir.
Vos jours et les miens sont comptés,
Par vous j'ai perdu la raison
Et j'ai vendu la sainte foi…
Devrais-je, pour votre bien-être,
Réduire à néant mon pays?
Qu'aurais-je à faire de ma vie,
Qu'auriez-vous besoin de la vôtre
Si ma raison nous abandonne,
Si le bon sens me fait défaut?
Comment supporter les regards,
Me justifier devant Dieu?
Je suis coupable devant tous:
Devant les morts et les vivants.
Qu'ai-je à faire de mon armure,
Et à quoi bon brandir le sabre,
Si les coups que je vais porter
N'ont plus la force de jadis?
Tige sortie de cette terre,
Je lui suis redevable à vie.
Comment boire une goutte d'eau,
Avaler un morceau de pain?

Croisant les mains sur sa poitrine
Il se retrouve dans la cour.
A la vue des hautes montagnes,
Des sanglots amers le secouent.

VII

Les neiges fondent et les eaux
Ruissellent sur les flancs des monts,
L'avalanche est réduite aux formes
D'un véchap [dragon] vautré dans l'abîme.
Des gouttes de rosée limpide
Reluisent sur le tussilage,
Dans les champs miroitent des fleurs ―
Les yeux de la reine Tamar.
Une marguerite ingénue
Se penche sur le précipice.
Des voyageurs ont traversé,
Sains et saufs, un col élevé.
Les moutons et les vaches siéent
Au flanc verdi de la montagne,
Comme vont des grains de beauté
Au visage d'une bergère.
Que de misérables implorent
Notre pitié de par le monde!
Quand nous en apercevons un,
D'autres demeurent invisibles.

Les campagnes sont animées,
Une question hante les gens:
"Dites-nous où est Mindia,
Le devin mangeur de serpent?
L'armée kiste marche sur nous,
Le pont d'Argouni est brisé.
A présent, c'est à nous, les gars,
De faire face à l'ennemi."

Les foules sont en mouvement,
Comme la houle sur la mer,
De toute part on voit briller
Des fusils, des lames de sabres.
Depuis les années les Khevsours
Ne fauchent plus les ennemis
Et ne rasent plus sans pitié
Les tentes dressées dans leur camp.
Pressés de battre l'ennemi,
Les gens attendent le matin.
Chacun s'imagine tuer
Le capitaine de l'armée:
Porteur de sa tête tranchée,
De sa dextre immobilisée,
Il aura droit à une coupe
Offerte à la clarté des cierges.
Son nom demeurera glorieux
Dans la mémoire du pays.

Les femmes et les enfants trouvent
Refuge dans les forteresses,
Et les guerriers emportent des vivres
Préparés par des mains soigneuses.

VIII

La nuit descend. Les défilés
Deviennent noirs comme la suie:
A les regarder, on dirait
Qu'ils souffrent d'une maladie.
Les hautes montagnes, les rocs,
Même la sereine Aragvi
Eprouvent chagrin et tristesse.
Je les vois pleurer en silence.
Allant d'un village à un autre,
Les hérauts cornent aux oreilles:
"Que soit déraciné celui
Qui s'absentera de l'armée!"
-
Les feux s'éteignent dans les champs,
La flûte du berger se tait,
Les gens ne laissent plus traîner
Un objet du prix d'une aiguille.
Tout est rangé dans la campagne,
Les paysans gagnent les tours,
On dissimule les joyaux,
On cache les moutons, les vaches.

Un faible rayon apparaît
A l'église de Khakhmati,
Des cierges brûlent sur des pierres,
La lumière éclaire les frênes.
Par moments la flamme s'accroît
Jusqu'aux dimensions de l'aurore,
Ou diminue, faisant penser
A l'agonie d'un être humain.

Au milieu d'un vallon désert
Deux hommes se tiennent debout,
L'un d'eux a baissé son poignard,
Le sang dégoutte de sa main:
Un taureau au flanc déchiré
Vient de s'effondrer à leurs pieds.

Berdia (le khévisber)

Dans la mesure de ta foi
Et au degré de ton espoir
Puisses-tu, Mindia, connaître
La grâce de notre Seigneur.
Que la gloire soit avec toi
Tant que tu manieras ton sabre!

Espoir de la Khevsourétie,
Protégé par la Sainte Croix,
Tu conduis l'armée au combat
Pour lui offrir la victoire.
Tu viens d'offrir, me semble-t-il,
Au Seigneur ta dixième vache.
Quel péché as-tu pu commettre
Pour vouloir ainsi l'expier?
Quant aux offrandes, on n'en fait
Qu'une ou deux, sans exagérer.
Mais je ne voudrais surtout pas
Courroucer Dieu par ce propos.

Mindia

J'ai encore deux paires de bœufs,
Ainsi que trois ou quatre vaches
Que je suis prêt à immoler
Dans le but de guérir ma plaie.

Berdia

De quelle plaie veux-tu parler,
Toi qui as guéri des milliers
De compatriotes blessés
Sans te plaindre de ta santé?

Mindia

Mon cas est autre, Berdia,
J'ai de la peine à l'évoquer:
Nous avouons le mal d'autrui
Plus facilement que le nôtre.
L'homme à la bourse bien garnie
L'ouvre-t-il au premier venu?
Le messager vous l'apprendra
Après-demain, sinon demain.

Berdia

Défenseur du trésor khevsour,
Tu es notre espoir, Mindia,
Nous ne doutons pas, tu le sais,
De tes entretiens avec Dieu.
Qui ne sait que la Sainte Croix
Te protège dans tes actions?
Que la puissance de Saint Georges
Ne te fasse jamais défaut,
Que ne nous abandonne pas
La clémence du Créateur!

Dans sa main une coupe pleine,
Berdia poursuit son discours:
"Je bois à ta gloire, Saint Georges,
J'implore ta miséricorde.
Ton aide ne nous fait défaut
Depuis la création du monde.
Qu'il ne reste plus un impie
S'opposant à ta religion!
Demain ou bien après-demain
Nous affronterons l'ennemi.
Tant que tu nous protègeras
Que pourra-t-il contre nos dextres?"

Des larmes brûlantes remplirent
Les yeux en feu de Mindia,
Qui se détourna aussitôt
Pour les essuyer en cachette.
Il s'effondra devant l'autel
Comme fauché par une faux;
Avec une verge on pouvait
En faire une botte de foin.
Les larmes aux yeux, Mindia
Prie sans qu'on entende les mots.
Berdia ne l'a jamais vu
Aussi fervent et concentré.
On ne demande pas ainsi
Miséricorde au Créateur:
La prière traduit plutôt
Une souffrance continue.
Longtemps il reste agenouillé,
Ses larmes coulent en silence;
Parfois des sanglots étouffés
Se mêlent au bruit de l'armure.
Berdia y joint sa supplique:
"Entends-le, Croix de Khakhmati,
Daigne répondre à sa prière,
Indique-lui la voie du Bien."

IX

A minuit gronda le tonnerre,
L'orage déchira le ciel,
Des torrents de pluie diluvienne
Roulèrent devant eux des pierres
Qui ne transmirent qu'en faussant
Le message des monts aux vaux.
Les larmes tombées des nuages
Couvrirent l'herbe de rosée,
Sur les pierres de Khakhmati
Le feu des cierges s'éteignit.
On ne voit plus le khévisber,
Personne ne prie à l'église,
L'autel déserté est farouche,
On entend au loin l'Aragvi
Elever sa plainte stridente
Et se jeter sur les rochers.

X

A l'aube la brume éplorée,
Pliant ses ailes fatiguées,
S'assoupit, couverte de gaze,
Sur les monts et sur les rochers.
Annonciatrice de joie,
Porteuse de rosée vivace,
La brume déverse parfois
Un torrent de malédictions.
Hier recouverts par l'avalanche,
La vallée, le flanc des montagnes
Célèbrent la vie aujourd'hui
Sous leur verdure épanouie,
Et la forteresse rêveuse
Scrute le défilé d'en haut.

Comme les fleurs de la montagne,
Des femmes poussent de la tour.
Un seul sujet leur tient à cœur:
Où en est le sort du combat?
Figées devant les meurtrières,
Elles observent la vallée
Et prient Dieu de venir en aide
A l'armée brave des Khevsours.
De là elles voient nettement
Le moindre détour des ravins,
Les montagnes et la vallée,
Chaque animal et chaque insecte.
Côte à côte sur une planche
D'autres femmes tricotent, parlent,
Mais au fond du cœur elles prient
Pour le salut de la patrie.

Sandoua (une des femmes)

Belle aux yeux de coq de bruyère,
Mzia, ta tristesse est profonde,
Mais si tu crains plus que quiconque
Que ton mari ne soit tué,
Ça veut dire que tu ignores
Qu'en la guerre il voit son destin,
Que le vainqueur de Mindia
N'est pas encore né sur terre.
Que dois-je dire dans ce cas?
Plusieurs des miens sont à la guerre:
Mes trois frères et mon mati
Se trouvent hors de leurs foyers.
Qui égalera ton mari?
Il connaît tant de procédés!
Il abattra son adversaire
Comme il l'a fait plus d'une fois.
Celui qui a tué un cerf
En rapportera un second.

Mzia

C'est qu'il a vue de mauvais rêves,
Ses forces peuvent lui manquer…
Hors des gonds pendant une année,
C'est qu'il mordait sa propre chair.
Il menaçait de me tuer
Et d'exterminer nos enfants,
Sans toutefois passer aux actes.
Il offrit à Dieu le bétail
Et, malgré mes supplications,
Refusait toute nourriture.
Combien de fois je l'ai surpris
Qui pleurait seul comme un enfant:
"J'ai perdu mon trésor précieux",
Disait-il, plein de désespoir.
Il passait les nuits sur le toit
A interroger les étoiles.
Gardant le silence de jour,
Il ne parlait plus à personne.
Ni famille, ni invités
N'existaient plus pour Mindia,
Le souci blanchit d'une traite
Ses moustaches et ses cheveux.
Dans la nuit, comme une voleuse,
Je l'ai épié en silence
Sans pouvoir percer le secret
Qu'il portait au fond de son cœur.
Pourtant, j'ai compris qu'il pleurait
Le sort de son peuple et le sien:
"De quelle aide suis-je au pays?"
Balbutiait-il en sommeil.
Il se privait de moins en moins
De maltraiter femme et enfants.

Sandoua

C'est bien pour la première fois
Que je t'entends parler de ça.
J'imaginais, comme jadis,
Mindia pareil au soleil.
Tu auras beau le répéter,
Personne ne voudra te croire.
Je m'étonne que Mindia
N'en ait touché un mot aux autres.
Quel savoir sous-entendait-il,
Quel pouvoir avait-il perdu?
En quoi étiez-vous fautifs?
Qu'est-ce qui lui rongeait le cœur
Au point qu'il en voulût aux proches
Et qu'il vous menaçât de mort?

Mzia

Je jure sur mes deux enfants
De ne rendre que son propos,
Dit la mère en posant la main
Sur les créatures chéries.
Mindia me disait avoir
Commis de terribles péchés
En s'étant rendu à la chasse
Et en ayant coupé du bois.
Les fleurs le bouderaient le jour
Et les étoiles ― dans la nuit.
Par ma faute il aurait perdu
La puissance et les connaissances
Octroyées par le Créateur.
Qu'avait-il besoin de son sabre?
Mille autres reproches pleuvaient,
La rage s'emparait de lui,
Deux ou trois fois il a failli
Décharger sur moi son fusil.
Sans doute il espérait encore
Que les icônes l'aideraient.
Puis il a eu pitié de nous
Et nous a laissé la vie sauve.

Sandoua

Si ce que tu me dis est vrai,
Tu l'as induit dans le péché.
Il faudrait te couper la langue,
Te suspendre avec un crochet,
Entasser du bois sous tes pieds
Et te brûler sur un bûcher!
Tu endosses le poids du monde,
Car nous étions forts de sa force.

Mzia

Certes, si j'ai part à la faute,
Je mérite la punition,
Mais est-ce vraiment un péché
Que d'inciter à travailler?
Si un homme a femme et enfants,
Il doit pourvoir à leurs besoins,
Nous nous occupons du ménage,
A eux de combattre à la guerre…
Les armes sont affaire d'homme,
C'est à lui de s'en occuper.
Si quelqu'un n'a pas fait de mal,
N'a rien volé ou enlevé,
Pourquoi doit-il être puni
A titre unique d'innocent?
Dis-moi, d'après quelle justice
L'un expie le péché de l'autre?
Il avait un pressentiment
Dont il ne pouvait se défaire
Et, comme il prévoyait les choses,
Nous étions ses boucs émissaires.
Hier j'ai vu un mauvais rêve,
Seigneur, que me présage-t-il?

Sandoua

Qu'as-tu vu? Raconte-le moi,
Il se peut, Mzia, que ton rêve
Soit porteur d'un présage heureux
Et que le Seigneur nous gracie.

Mzia

Sandoua, mon rêve est mauvais,
Horrible à vous meurtrir le cœur,
A vous retourner les entrailles
Et à vous troubler la raison:
Des torrents s'étaient déchaînés,
Assourdissants comme des devs,
Balayant tout sur leur chemin,
Envahissant monts et vallées.
Le fracas semblait annoncer
Le jour du jugement dernier.
Fauchés par un souffle puissant,
Les sommets tombaient dans des gouffres.
Comme criblés de coups de feu,
Les rochers se fendaient en deux,
L'azur du ciel cédait la place
A une couverture noire.
Une pluie bouillante de suie
S'abattait sur la terre froide
Et les torrents impétueux
Ne cessaient de s'y déverser.
De mille parts partaient des voix:
"Au secours! Notre fin arrive!"

Je vis de mes propres yeux l'eau
Charrier sabres, boucliers,
Emporter des gens éperdus,
Détruire des tours, des maisons.
Il ne manquait à ce spectacle
Que quelqu'un pour le déplorer.

Il semblait au commencement
Que le gros temps nous épargnait
Et puis je vis notre maison
Emportée par les eaux en crue.
L'eau emporta les fondements
De la forteresse imposante
Et mêla ses pierres de taille
Aux cailloux gris de l'Aragvi.

Entre les murs de la maison
Le courant nous emporte aussi,
Je veux appeler au secours,
Ma langue ne m'obéit plus.

Je priais Dieu et je serrais
Mes deux enfants contre mon cœur,
Tout en essayant de trouver
Une issue de cette prison.
Je couvrais de mon voile noir
Le visage de mes enfants.
Autant de fois que la maison
Cognait la rive du torrent,
Je vis les visages hideux
D'hommes noirs comme la résine.
Ils me firent tomber dans l'eau
Et me crièrent, impassibles:
"Où viens-tu? Dieu a ordonné
Que tu te laisses emporter!"

C'est à ce moment que je vis
Mon homme que l'eau emportait.
Il se retourna et me dit
D'une voix douce et tempérée:
"Mzia, veux-tu me pardonner
De t'avoir longtemps malmenée,
J'ai mérité entièrement
L'état dans lequel tu me vois.
Ne maltraite pas nos enfants,
Sois affectueuse avec eux!"

Que l'ennemi fasse le rêve
Qui m'a livrée à ce tourment!...

Sandoua

Vous n'avez donc pu vous sauver?

Mzia

Non, Sandoua, le courant d'eau
Nous emporta, mère et enfants.

Sandoua

Que Dieu veille à votre santé,
Que rien de mal ne vous arrive.

Les femmes, ensemble

Voyez avancer nos guerriers,
Bénissez leurs dextres, Seigneur!
Mzia, lève-toi et regarde,
Voici Mindia, ton mari.
Aux côtés des porte-drapeau,
Beau comme la nouvelle lune.

Une femme

Voici nos braves combattants
Qui font la fierté de leurs mères.
Seigneur, ils sont si ravissants
Qu'on ne les imagine morts!...
Que Dieu ne veuille me montrer
Un jour leurs traits inanimés!

Une deuxième femme

Ne voyez-vous pas Ountsroua
Marcher aux côtés des héros?
Toute mère attend de serrer
Son fils hardi contre son sein.

Une femme à marier

Totia, ta sœur te salue!
Je n'arrive pas à te voir…
Te voici! Je t'ai reconnu
A ta taille et à ta démarche.
Ton coursier mordille le mors,
Ta main le retient par la bride.

La deuxième femme

Voyez chevaucher Ouchicha
Dont le sabre brille au soleil!
Au moment de croiser son arme
Il ne saurait pas lâcher pied.
J'aimerais suivre son élan
Lorsqu'il saisit son bouclier.

La première femme

J'aurais du mal à voir mon frère
Corps à corps contre l'ennemi,
Je détournerais le visage
Et fermerais, je crois, les yeux.

La deuxième femme

Pas moi. J'aspire, Zékoua,
A voir mon frère victorieux
Comme à distinguer dans la nuit
La flamme bleue d'une chandelle.
Je suis attirée par la gloire,
Comme un assoiffé l'est par l'eau,
Comme un affamé ― par le pain,
Un homme las ― par le repos.

La première femme

Qui peut être à ce point borné
Pour ne pas souhaiter la gloire?
Mais une sœur se sent brûler
Quand son frère court un danger.

La deuxième femme

La gloire ne peut couronner
Que l'exploit d'un homme de cœur.

Toutes ensemble

Seigneur, aidez nos combattants,
Conduisez au feu notre armée
Et restituez-nous nos braves
Intacts, comme nous les voyons.

Le cœur de la femme est ému,
Mille pressentiments le hantent!
Devons-nous nous en étonner?
N'est-il pas dans notre nature
De nous en faire pour un proche
Que le sort expose au danger?

XI

L'armée descend de la montagne
Pour s'étendre dans la vallée,
L'éclat des fusils et des sabres
Egale la clarté solaire.
Les sabots des chevaux ébranlent
Et font rouler de grosses pierres.
Les capitaines se rassemblent
Pour coordonner leur action:
Faut-il rester dans la vallée
Ou gagner la cime voisine?
Les guerriers se tiennent debout,
Serrant la poignée de leur sabre.
Interrogé par les regards,
Mindia garde le silence.
N'obtenant pas une réponse,
Les Khevsours posent leur question.

L'armée

Nous suivions toujours ton conseil
Sans avoir à le regretter.
Daigne nous dire en peu de mots
Ce qu'il nous faudrait entreprendre.

Mindia

Khevsours, je n'ai rien à vous dire,
Pas de conseil à vous donner.
Dans le temps j'étais différent,
A présent vous n'auriez que faire
D'un conseil privé de sagesse.
Pesez de vous-mêmes les choses,
Vous avez votre expérience.
Quant à moi, je combattrai seul,
C'est pour ça que je suis ici.
D'ailleurs, est-ce une fois pour toutes
Que le peuple m'a élu guide?

L'armée

Que Dieu et notre Sainte Image
Punissent celui qui ferait,
Soit-il criblé de coups de poing,
Un pas sans suivre ton conseil:
Qu'il meure et que la terre glaise
Emplisse sa bouche rebelle!

Mindia

Soit. Je désirais m'abstenir
De vous imposer un conseil,
Mais puisque vous m'avez lié
Par tant de serments et de vœux,
Voulez-vous accueillir les Kistes
Dans le Ravin Empoisonné?

Une rumeur réprobatrice
Courut d'un combattant à l'autre:
On douta de l'endroit choisi
Pour refouler l'envahisseur.
Mais que leur restait-il à faire?
Puisque l'armée prêta serment,
Elle devait s'exécuter
Et marcher dans la direction
Que lui suggérait Mindia.
Le combat se déroulerait
Dans le ravin, et les guerriers
Devaient y vaincre ou tomber.

D'un pas alerte, les Khevsours
Avancent comme des faucons,
Leurs bannières flottent au vent,
Les hommes gardent le silence.
Le rayon du soleil caresse
La pointe effilée de leurs lances.

XII

Pendant deux jours on se bat ferme
Par-delà la haute montagne:
En une bataille rangée
Les tigres s'attaquent aux lions,
Une corde tressée de sang
Rattache le ravin au val.
Des deux camps l'un l'emportera,
Soutenu par son Protecteur.

Cinq ou six combattants khevsours
Aux visages couverts de poudre
Se relayaient pour transporter
Un des leurs aux membres liés.
Ayant traversé la montagne,
Ils déposèrent leur fardeau
Et adressèrent des reproches
A l'homme qu'ils traitaient ainsi.

Les Khevsours réunis

Pourquoi essaies-tu à tout prix
D'abréger le cours de ta vie?
Au milieu des rangs ennemis
Tu t'exposais aveuglément.
Nous l'emportions jusqu'à ce jour,
A présent ils ont le dessus,
Mais, abrités par les ténèbres,
Qui sait si nous ne pourrons pas,
Mindia, inverser le sort
Et mettre l'ennemi en fuite?

A peine ces mots prononcés,
Comme des voleurs ils s'enfuient,
Tenant la lance d'une main,
Brandissant le sabre de l'autre.
Les instants entre vie et mort
Ne sont pas faciles à vivre.
Que faire? Il suffit de broncher
Pour qu'on mette au lâche une robe,
Pour qu'à la place du chapeau
On couvre sa tête d'un voile.
Vaincu, il sera à jamais
La honte de ses descendants.

Le prisonnier ronge les liens,
Tâche de dégager ses mains,
Brûlé par le dépit cuisant,
Il se roule de désespoir.
Les Khevsours succombent aux coups,
Ils ont épuisé leurs réserves,
Mindia voudrait les rejoindre,
Partager le sort de ses frères.

Plongé dans une nuit opaque,
Le prisonnier atteint son but:
Ses deux mains enfin déliées,
Il se redresse sur ses pieds.
Hélas, c'est pour voir alentour
Les campagnes livrées au feu.
Sans recourir à la magie,
Il comprit ce qui se passait.
Livide, les membres raidis,
Il n'a pas pu verser de larmes:
Son cœur en était inondé
Et ses bras en étaient trempés…

Mindia découvre son chef,
Tâte la lame de son pouce,
Tire le sabre du fourreau
Et le pointe contre son cœur.

Comme une source contenue,
Le sang jaillit de sa poitrine,
Par-dessus le Mont des Aurochs
La lune éclaire le spectacle:
Pâle comme une femme en deuil,
Elle observe le suicidé.

Chantant un air insoucieux,
La brise légère survole
Le cœur humain atteint à mort,
La blessure inondée de sang
Et frôle de l'aile pliée
La pointe incisive du sabre,
Puis retourne vers l'herbe drue
Folâtrer et vagabonder.

study

ბმული - http://www.pcu.ge/events/2011_Vazha-Pshavela.../Vazha-Pshavela_french.doc
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
ნინო ჭინჭარაული
Front of Armury
Front of Armury


Female
Number of posts : 82
Age : 28
Location : tianeti
Job/hobbies : journalistic.literature
Humor : .
Registration date : 06.02.11

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Wed Aug 31, 2011 9:04 pm

ქალი,რომელსაც ვაჟა უყვარდა..


"ნინო ფურცელაძე ლამაზი ქალი ყოფილა,ვაჟა ჰყვარებია. ვაჟას უთქვამს:-თქვენ მთაში ვერ გაძლებთ,მე კი ბარადო. როცა გარდაცვლილა ნინო,დებმა საფლავში ვაჟას ფოტოსურათი ჩააყოლეს.

"მე ვაჟას მეტს არავის გავყვებიო" უთქვამს და სიკვდილამდე უცდიდა თურმე. როცა ქაშუეთში ვაჟას ცხედარი დაასვენეს, თმაგაშლილი და გაჭაღარავებული მანდილოსანი შევიდა, კართან ჩაიჩოქა და ტირილი აღმოხდა. მამაკაცებმა ერთმანეთს ანიშნეს, ბოლოში მდგარმა ხელი მოჰკიდა მოქვითინეს და ძლივს გაიყვანა ეზოში. ეს იყო ნინო,ამის შემდეგ დიდხანს აღარც უცოცხლია."

არც ჩარგლულა დაგინახავს,არც ჩარგალის მთები,
ცრემლებსა და მოლოდინში გაგითეთრდა თმები,
განა მართლა,განა მართლა ვერ გაძლებდი ფშავში,
შენზე ნაზი ტირიფები ერწევიან ფშანში,
შენზე ნაზი პირიმზენი ქარაფებზე წვანან.
ნაზი ქალი ფშავის მთებში ვერ გაძლებდი განა?
რა ყოფილა სიყვარული,გულში ცეცხლად დარჩა,
სულ პატარა სიყვარული და უზომო ტანჯვა!
რა ყოფილა სიყვარული,გულში ჩარჩა თრთოლვით,
სულ პატარა გაზაფხული და უზომო თოვლი.
რა ყოფილა სიყვარული, რაღა დარჩა ბოლოს?
იმედები,იმედები,იმედები მხოლოდ!
დაუგვიდი ბანს და ერდოს,აუნთებდი კერას,
ყაისნაღით მოუქსოვდი წინდასა და პერანგს,
სტუმრისადმი შესახვედრად გააღებდი კარებს
და არაგვზე ჩაიყვანდდი იორღას და ხარებს.
გრძელ ღამეში ჭრაქის ნაცვლად აუნთებდი ბუხარს,
რა ყოფილა სიყვარული,ქალს გაქცევდა მუხად!
გულში არც კი გაგივლია მთის ცხოვრების შიში,
მასთან ერთად აიტანდი სიცივეს და შიმშილს.
დაუზრდიდი ობოლ ბალღებს,როგორც ღვიძლი დედა,
ჟინვალამდე ჩაჰყვებოდი შავჩოხიან მხედარს.
სიკვდილამდე არ ნახავდი მიტოვებულ თბილისს,
რა ყოფილა სიყვარული-იადონი დილის,
შეახვევდი ხინკლებს დიდრონს, როგორც თუშურ ქუდსა,
ღაჭაურას მუზარადში ჩაასხამდი ლუდსა,
სათიბს მაღლა აიტანდი,მერე სახნავს დაბლა,
ერთი კოცნა, ერთი კოცნა გაჰფანტავდა დაღლას!
გუთანს კვალში გაჰყვებოდი,აიქნევდი სახრეს,
რა ყოფილა სიყვარული,ვაი რად ვერ ნახე.
არც ჩარგლულა დაგინახავს, არც ჩარგალის მთები,
ცრემლებსა და მოლოდინში გაგითეთრდა თმები.
სამარეში ცრემლთან ერთად ჩაგაყოლეს ბოლოს,
იმედები,იმედები,იმედები მხოლოდ..
განა მართლა ,განა მართლა ვერ გაძლებდი ფშავში?
კლდეზე წვანან პირიმზენი, ტირიფები ფშანში.
შენ კი საფლავ გადაკარგულს ვეჯნისხევის ძირას,
ვაჟას სურათს ჩახუტებულს თვალცრემლიანს გძინავს.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
გძინავს მძიმედ და ჩურჩულებ უკვდავების რომანს,
რა ყოფილა სიყვარული,ვერ წაშალა დრომაც.
დრო წასულა,გაურითმავს ჩარგლის ხევის ფარჩა,
დრო წასულა,ვაჟა დარჩა, სიყვარულიც დარჩა..
დრო წასულა, არ აცილებს ხმაშრიალი ხეთა
არაგვიდან თბილისისკენ ამხედრებულ მხედარს.
დრო წასულა ვით ჩარგლურა, წლებიც ისე მიდის,
რა ყოფილა სიყვარული,სიყვარული დიდი.!

უფრო დაწვრილებით- http://xevsurety.blogspot.com/2011/08/blog-post_31.html?spref=fb
Back to top Go down
View user profile http://xevsurety.blogspot.com
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Fri Oct 28, 2011 4:55 pm



ნინო გიორგაძის ილუსტრაცია "გველის მჭამელისთვის", ვნახე 22–ე სკოლის გამოფენაზე, 2011 წლის 27 ოქტომბერს...


"ბოლოს სთქვა: “თავსა მოვიკლავ,
ასეთს სიცოცხლეს სჯობია!”
ქაჯთათვის ცეცხლზე ნადგამი
სადილად ნახა ქობია.
იცოდა, გველსა ჰხარშავდენ,
იმასა სჭამდენ ხშირადა;
ქაჯნი ქაჯობით იტანდენ
გველის მიღებას პირადა,
და თავის თავზე იფიქრა,
რომ ექცეოდა ჭირადა.
აიღო ერთი ნაჭერი,
ზიზღით ქურდულად შეჭამა
და ამ დროს მოწყალეს თვალით
ტყვეს გადმოხედა ზეცამა:
ახალად სული ჩაედგა,
ახალი ხორცი აისხა;
გულის ხედვა და თვალების,
როგორც ბრმას და ყრუვს, გაეხსნა.
ესმის დღეიდან ყოველი,
რასაც ფრინველნი გალობენ,
ან მცენარენი, ცხოველნი,
როდის ილხენენ, წვალობენ.
რაც კი რამ დაუბადია
უფალს სულიერ-უსულო,
ყველასაც თურმე ენა აქვს,
არა ყოფილა ურჯულო".

ვაჟა–ფშაველა – "გველის მჭამელი".

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Sat Dec 31, 2011 11:26 pm

ვაჟა ფშაველა

საახალწლო ფიქრები


ჩვენ კაცთა ბუნების წესია მოლოდინი საუკეთესო მერმისისა: უსათუოდ ხვალინდელი დღისაგან მოველით რასმე კარგს: ეს გვასულდგმულებს, გვამხნევებს, ძალას გვმატებს, ყოველდღიურ ვარამს გვინელებს გულში და სიცოცხლესაც გვაყვარებს. კაცი, რომელიც ხვალინდელი დღისგან არაფერს მოელის, გადუწყვეტია იმედი, ცოცხალ–მკვდარია, ის ცოცხლებში ჩასათვლელი არაა... ყოველ მის საქმეს, მოძრაობას და მოქმედებასაც არა აქვს შნო, არა აქვს ლაზათი. იმას არც თავმოყვარეობა აქვს, არც სხვის სიყვარული შეუძლიან, არც საქმისა, აკლია მხნეობა. ეგრეთვე თუ ერი, როგორც კრებული ადამიანთა. საწყალია ის ერი, რომელსაც დაუკარგავ იმედი ხვალინდელი დღისა, საუკეთესო მერმისისა. თამამად ვიტყვი, რაც უნდა დაბეჩავებული იყოს ერი, რაც უნდა გასაწყლებული, თუ საუკეთესო მერმისს მოელის და არ გადაუწყვეტია იმედი და არ ფიქრობს: ეგ არის, ჩემი საქმე მორჩომილია, დაღუპული ვარო, ის ერი არც დაიღუპება, არც მოკვდება. მომაკვდინებელს გარემოებაში და პირობებში რომ იყოს, პირობებს შესცვლის და გაიმარჯვებს კიდეც. ხომ იცით კერძო ცხოვრებიდან მაგალითები, ექიმის იმედიანს სიტყვას მომაკვდავი სნეული ფეხზე წამოეყენოს. იმედიანმა სიტყვამ იმედი დაუბადა გულში სნეულს და გააცოცხლა. მაგრამ იმასაც ნუ დავივიწყებთ, რომ იმედს როცა აძლევს ექიმი, თან წამალსაც შესაფერს აძლევს სნეულს, ისეთს წამალს – მის სნეულებას რომ მოუხდეს და არა შხამს, საწამლავს. შეიძლება სნეული ცალკე აღებული ადამიანი, მარტო იმედით მორჩეს, უწამლოდ, უარარაოდ, ხოლო დასნეულებული, დაავადებული ერი არასოდეს მარტო ცარიელის იმედით არ მორჩება, თუ წამალი არ მიეშველა. მაინც ერი იმედიანად არადროს არც არის, თუ იგი თავის სხეულში არა ჰპოვებს წამალს, არა ჰხედავს ნიშნებს საუკეთესო მერმისისას და მომავლისას.

რაკი მომავლის იმედზე ვამბობთ, ისიც აუცილებლად საჭიროა ითქვას, რომ ერი არასოდეს უიმედობას არ მიეცემა, სასოწარკვეთილებაში არ ჩავარდება და მომავლის იმედს არ ჰკარგავს. უიმედობა მომავალზე ეს ჩვენი ეგრეთწოდებული ერთგვარი ინტელიგენციის ცუღლუტობაა და სხვა არარა, ეს უსაქმურთა და უკეთურთა საქმეა. იცნობს ამის მთქმელი ერს? იცის მისი სულისა და გულის ვითარება? არაფერი ეს ამ იმედის მომწამვლელთ არ იციან, იმიტომ რომ თვითონ არაფრის გაკეთება, არაფრის უნარი არა აქვთ, არაფერი ცხოვრებისა არ ესმით, ერის ძალ–ღონე აწონილ–გაზომილი არა აქვთ. ან კი რას ვამბობ: ვინც ჯერ თავის თავს არ იცნობს, თავისი ძალ–ღონე არ შეუგნია, იგი ერს როგორ იცნობს, მის ძლიერებას, ან სისუსტეს როგორ შეიგნებს?!.. იქნება მკითხველი გაგვიწყრეს და სთქვას: „რა დროს იმედებზე ლაპარაკისაა, სხვა რამე თქვი, დალოცვილო, რომ ახალწლის დღესასწაულს შეეფერებოდესო“. უსამართლო რისხვაა. ახალ წელს სწორედ ამ საგანზე შაეფერება საუბარი. რადათქო? – მკითხეთ. იმიტომ, მეც მოგახსენებთ, რომ რაც უნდ უფერულ და უიმედო ყოფაში იყოს ადამიანი, ახალწელს მაინც იმედით ეგებება, როგორც კარგი რისამე მომტანს, კარგის მომასწავებელს. უნუგეშოდ, უიმედოდ დახვედრა კი დიდიცოდვაა. თქვენ, მკითხველო, ალბათ არ იცით, რომ ჩვენა გვყვანან „უიმედონი“ ინტელიგენტები, რომელთაც სხვა არა რა სწამთ და არცა რას დაიჯერებენ გარდა „კოსმოპოლიტიზმისა“. ნაციონალიზმი იმათ არა სწამთ, ნამეტნავად ქართული: ჩვენ ჩვენად არაფერს წარმოვადგენთ, არაფერნი ვართ, თუ სხვა ერს არ შევუერთდით და „ჩვენობა“ არ უარვყავითო. პატრიოტები იმათ ფიქრით ვიწრო, მოკლე შეხედულებისანი არიან და იმათ კი „ვრცელი“ შეხედულობა აქვთ. ესენი ბალღობა არიან, წვრილფეხობაა, და როგორც მოგეხსენებათ, ბალღს ლულუა უყვარს. დიაღ, ბალღები არიან და სამწუხაროც ეს არის, რაც ახალგაზრდული ძალღონე აქვთ, შეალევენ ჰაერში კოშკების გებას და როცა მოიღლებიან გულითა და გონებით, გატეხილნი, დაუძლურებულნი, მაშინ დაბრუნდებიან „შინა“, მაშინ მოიკითხავენ საკუთარს კერას, საკუთარს ბინას, მაგრამ უღონონი, უგულონი რიღას მაქნისანი იქნებიან?!.. სამწუხარო მოვლენაა დიდად!.. ეს ყრმანი შებრალების ღირსნი არიან, ხოლო ისინი, ვინც ამათ ამგვარს საკენკს უყრით, წყეულის და სიძულვილისა.

ამ ახალწლის დამდეგს ეს ფიქრი მოდის ძალაუნებურად, რომ ყველამ მოინანიოს წარსულის წლის შეცოდებანი და ახალს წელს ივეგებნეთ ახალის ძალით, მხნეობით, გულწრფელად და ჩავჭიდოთ ღრმად გულში ეს მცნება: საცა ვცხოვრობთ, და რომელ ქვეყნის შვილებიცა ვართ, რომელი ქვეყნის პურით, ღვინით, წყლით და ჰაერით ვსაზრდოობთ, იმას ვარგოთ რამ, ვაკეთოთ იმის სასარგებლოდ ჩვენის ძალ–ღონის დაგვარად რაც–კი შეგვიძლიან, რომელი ასპარეზიც უნდა იყოს –ეკონომიური, ზნეობრივი, პედაგოგიური, ლიტერატურული და სხვა. თუ ჩვენთვის და ჩვენი ქვეყნისათვის ვიქნებით კარგნი, ჩვენს საკუთარს შინაურს საქმეს წავიყვანთ კარგად, მაშინ მთელი კაცობრიობისთვისაც სასარგებლონი ვიქნებით. თუ არა და, ტყუილი მოცდენაა, ამაო შრომაა, ვინც იმას ამბობს, კაცობრიობას უნდა ვარგოვო და ეს სარგებლობა ჟერ თავის ძმებისთვის ვერ მოუტანია, თავის ქვეყნისათვის – რომლის ღვიძლი შვილია, – რომლის ავი და კარგი ესმის (და თუ არ ესმის თავის შინაობის ავი და კარგი, ის სხვისას როგორ გაიგონებს და, მაშასადამე, ან რას არგებს).

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Sun Jan 01, 2012 12:45 am

ვაჟა–ფშაველა

საახალწლოდ

თქვენი სიცოცხლე მაცოცხლებს,
ახლებო, გენაცვლენითა;
სიცოცხლე მიათკეცდება
თქვენის სიკეთის სმენითა.
აკეთეთ რაც-კი შაიძლოთ
თავით, გულით და ხელითა,
რომ შვილთ გვიკურთხონ საფლავი,
არ მოგვიგონონ წყევლითა.
ოფლმა, დაღვრილმა მიწაზე,
ამოაცენოს იანი,
განოყიერდეს ოფლითა
მიწა მწირი და კლდიანი,
გადაიაროს ნისლებმა,
დღე გამოვიდეს მზიანი
და აღაღანდეს მინდორი
ოფლით მორწყული, ცვრიანი.
ძვალი განედლდეს გამხმარი,
ფერფლი ადუღდეს გრძნობითა,
მკვდარნი ხარობენ საფლავში
კარგის შვილების ყოლითა.
მივინძრ-მოვინძრეთ... რას ვარგებთ
უქმად ტახტებზე წოლითა!
ბედს ვხედავ, როგორც მზის სხივსა,
გადმოშუქებულს გორითა,
ვამაყობ, მაღალს ღმერთს ვფიცავ,
გამოსადეგის სწორითა.

ჩემს გულში სანთლად ანთიხართ,
გზა მინათდება თქვენითა;
ჯავშანს ჩაიცვამს ოცნება,
გავალმასდები ენითა.

1891 წ.
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Jan 31, 2012 8:20 pm

ვაჟა–ფშაველა

მწყემსის სიმღერა

ისევ ფშავის ხევს ვენაცვალე,
გულკეთილს, თავაზიანსა,
მის მთებს, მორთულებს ბალახით,
ძირს – ჭალებს, გორ–გურს ტყიანსა,
ველებს, მოხდენით დაქარგულს,
მის არემარეს წყლიანსა;
თამარ–დედოფლის ხატობას,
ჩვენს ლაშარის–ჯვარს მხრიანსა.
წყემს–და სამწყემსოს პატრონი
ფშავლებს არ მოგვცემს ზიანსა!
ჩემსა მიწა–წყალს ვენაცვალე,
იქისკე მრჩება თვალები.
რომ მოვკვდე, ვინ დამიტირებს,
მე აქ ვის შევებრალები?!
გულმა დაიწყო ღონება,
ტანზე ჩაიცვა შავები;
მომაგონდება ხატობა,
წითელ–პერანგა ქალები,
აშურმა–მათრახიანი,
ი სვილის–ფერა ფშავლები,
ტივის ხის სიმსხო, მოხდენით
ზოგ–ზოგს რო დააქვ მკლავები;
სამტროდ და სამოკეთეოდ
ვაჟნი ყველაად კარგები.
კიდეოთ გნახავთ, სწორებო,
აროთ სად დავიკარგები?!
შენ–კი გენაცვლე, ქალაო,
წითელ–პერანგავ, თმიანო!
მოხარშულს გიცნობ ლეგაი,
შენ ბატარქალი გქვიანო.
სხვას რად უზიხარ ცხენზედა,
ლაშარს რად მისდევ, ტიალო?!
რად არ მანდა ვარ თავ–მკვდარი?
სხვაზე ნუ გამცვლი, ქალაო,
კარგი გყევივარ ნაძმობი
ხუთნი დამეცნენ მარტუას,
ხუთნივე თათრის რჯულისა;
ოთხთ მაიწიეს ჩემზედა,
ერთი ცხვრის ფარას უვლისა,
ხელში მოვიგდე მაჟარი,
ჭირიმე იმის სულისა…
ერთს წითელ–წვერას დავტყლიშე,
დავაგლეჯინენ ყბანია,
ცხენზეით გადმეერია,
სისხლით შეღება მწვანია.
მეორესა ვკარ ხანჯარი,
გაფთხვნენ, გაიქცნენ სხვანია,
ვინღა დაეძებს ნადავლსა,
ნეტავ გაიგნონ გზანია!
კარგია ფშაველთ ხატობა,
გაიმართება შილინდი,
შილინდზე “გაუმარჯოზე”
ზედ გადაებმის ჯირითი,
ცხენების ნთქრევა-ბიბინით
მტვერი ცას მისწვდა ძირითი…
შაიყრებიან ფშავლები,
ლამაზ-ლამაზად ზრდილნია,
ისმის ფშაური სიმღერა,
ტკბილი ფშაური ლხინია.
სად არი მაშინ ბეჩავი
ლეგა ბატარიშვილია?
თვალ-გული გადამელია
გრძელის მინდვრების ცქერითა,
გულს გავიგრილებ ხანდისხან
ტკბილის ფშაურის მღერითა,
ეს სამი წელი შასრულდა,
აღარ ვყოფილვარ ფშავშია,
მე რო ვერ დამისვენია
ვეღარც შინ, ვეღარც კარშია,
წავალ და არც დავბრუნდები,
ძმას გამოვგზავნი ცხვარშია.

1887 წ.
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Jan 31, 2012 8:24 pm

ვაჟა–ფშაველა

ცაზე იარე, მთვარეო
(სიმღერა)

ცაზე იარე, მთვარეო,
მზეო, აბძანდი-დაბძანდი!..
მთებო, იშიშვლეთ გულ-მკერდი,
ხან მოიხვიეთ ნაბადი…
დაწვიმე, შავო ღრუბელო,
დაალბე მკერდი მიწისა;
გაუცინოდი, ლამაზო,
ახარე გული ბიჭისა!
იტანჯეთ ტრფობის ცეცხლითა,
დრო ჩვენ არ გვიცდის, მიდისა,
დავიხოცებით, ტყვენი ვართ
ჩვენ მეუფისა დიდისა.
საიქიოდამ სახდომი
ზღუდე არა სჩანს ხიდისა.
ტიალი წუთისოფელი
მიდის, მიდის და მიდისა;
ჰხედავთ, მოკლეა საზღვარი
უსაზღვრო ზღვისა კიდისა!..

Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Mon Feb 20, 2012 8:58 pm

ВАЖА ПШАВЕЛА
(1861-1915)

Перевод Н.Заболоцкого

АЛУДА КЕТЕЛАУРИ
(из хевсурской жизни)

1

В Шатиль ворвался верховой,
Кричит: «Беда! Кистины-воры
Чинят на пастбище разбой
И лошадей уводят в горы!»
На сходке, чтимый всем селом,
Алуда был Кетелаури —
Муж справедливый и притом
Хевсур, отважный по натуре.
Немало кистов без руки
Оставил он на поле боя.
У труса разве есть враги?
Их много только у героя.
Теперь они средь бела дня
Его похитили коня
И гонят весь табун к высотам
Через Архотский перевал,
Чтоб конь ногами потоптал
Луга, поросшие осотом.
Алуда, слыша эту речь,
Отбил кремень, проверил пули
И наточил свой верный меч —
Благословенный свой франгули,

Чтобы клинок не оплошал,
Эфес попробовал ладонью. ..
И вот — рассвет. И сокол скал
Летит за кистами в погоню.
Встречая солнечный восход,
Индейка горная поет,
Собаки дремлют возле стада.
В горах приметив след копыт,
Алуда по следам летит.
А вот и те, которых надо!
Галгайцу-вору одному
Плохая выдалась минута:
Послав заряд вослед ему,
С коня свалил его Алуда.
Скатился книзу головой
Злодей, застигнутый зарядом,
Но не сробел кистин второй
И за ружье схватился рядом.
И грянул гром средь тишины,
И сорвалась плита в ущелье,
И на Алуду с вышины
Осколки пули полетели.
«Не ранен ты, неверный пес?» —
Галгаец закричал сердито.
«Промазал ты, неверный пес, —
Гуданский- Крест — моя защита».
И снова пламя пронеслось —
В кистина выпалил Алуда.
«Что, получил, неверный пес?»
— «Ой, не бреши, я цел покуда!»
— «Ты цел? А шапку ты забыл?

Эге, Муцал, не зазнавайся,
Ведь я насквозь ее пробил!
Спалило волосы, признайся!»
— «Высок, бедняга, твой прицел,
Ты череп пулей не задел!»
И грянуло ружье Муцала,
И у хевсура на боку,
На радость меткому стрелку,
Пороховницу разорвало.
«Ужель ты цел, неверный пес?» —
Опять кричит Муцал сердито.
«Как видишь — цел, неверный пес,
Гуданский Крест — моя защита.
Гуданский Крест — заступник мой,
Он укрепил мою десницу.
Не думай, что окончен бой,
Коль ты пробил пороховницу.
Теперь, уж коль на то пошло,
Не должен я в долгу остаться!»
И пуля просвистела зло
И раздробила грудь галгайца.
«Ну, каково, неверный пес?» —
Вскричал Алуда, торжествуя.
«Пробил ты грудь, неверный пес,
Теперь недолго проживу я.
О горе! Середь бела дня
Досталась жизнь моя Алуде.
Убил он брата и меня,—
И это ль божье правосудье!»

Но не желает умирать
Муцал, и струйку черной крови
Травой пытается зажать,
Держа оружье наготове.
Собрав всё мужество свое,
Стреляет он врагу навстречу,
И снова промах, и ружье
Бросает он с такою речью:
«Владей же им, неверный пес,
Ему не место у другого!»
Едва он это произнес,
Как на устах застыло слово.

Но чудо! — мрачен и понур,
Не смотрит на ружье хевсур
И слезы медленные точит,
И хоть добыча дорога,
Неустрашимого врага
Обезоружить он не хочет.
Ружье с насечкой дорогой
Кладет, на труп, залитый кровью,
Влагает в руку меч стальной,
Кинжал приладив к изголовью.
Заветам древним вопреки,
Не рубит правой он руки;
Грехом не хочет оскверниться.
И шепчет трупу он: «Муцал,
Ты как герой в сраженьи пал,
Была крепка твоя десница!
Пускай она истлеет в прах,
Покоясь на могучем теле,
Чтобы не радовался враг,
Прибив ее в своем ущелье.
Хорошую ты мать имел,
Коль от нее таким родился!
Кистина буркой он одел,
Покрыл щитом и удалился.

2

Блеснуло солнце с высоты,
Исчез туман, пропали тени.
Как дэвы, горные хребты
Прижались к небу в отдаленья.
Крыла могучие открыв,
Поднялся ястреб — недруг птичий,
Вслед за орлом пронесся гриф,
За даровой спеша добычей.
Десятки туров в ледниках
Рассыпались. На их рогах
Господня милость опочила.
В овраге ворон-людоед,
Почуяв пред собой обед,
Кричит пронзительно-уныло:
«Погиб Муцал, любимец гор,
Глаза я выклюю герою!»
И крылья хищник распростер
Над неподвижной головою.

Еще в Шатиль не долетал
Луч восходящего светила, —
Природа выступами скал
Всё небо там загородила.
Алуда едет сам не свой,
Спешит домой над горной кручен
Лицо его покрыто мглой,
Из сердца медленно плывущей.
К седлу прицеплена, висит
Десница младшего кистина,
Меч хорасанский, знаменит,
Покрыт чеканкою старинной.
Алуда едет возле скал,
Где башня высится Имеды.
Зимой грохочет здесь обвал,
Чиня бесчисленные беды;
Здесь летом пули в стену бьют,
Потоки гор бегут к жилищу
И гриф, безжалостен и лют,
Парит, высматривая пищу.
Но нерушима в сердце гор
Имеды башня вековая,
И вражьи руки до сих пор
Висят на ней, под солнцем тая.
Напрасно беспощадный змей
Подножье башни подгрызает,
Сегодня ливень бьет по ней,
А завтра солнце засияет.
Что ж делать? В схватках боевых
Немало юношей лихих
Здесь распростилось с головами.
Не раз ардотский злобный вал
Потоки крови принимал
И клокотал под берегами.

Кому вражда всего милей,
Кто сеет бедствия повсюду,
Тот должен в хижине своей
Людскую кровь собрать в запруду.
Пусть он ее из кубка пьет,
И в хлебе ест, и, словно в храме,
Хвалу святыне воздает,
Крестясь кровавыми руками.
И пусть он, радостный жених,
Гостей на свадьбу приглашает,
Пускай за стол сажает их
И в луже крови ублажает.
И пусть постель постелет в ней,
И пусть возляжет в ней с женою,
И народит себе детей,
И наслаждается семьею.
И пусть он мертвым ляжет тут
В свою кровавую гробницу. ..
Коль ты убил — тебя убьют,
Род не простит тебя, убийцу!

Гудит Шатиль. На кровли хат
Хевсурки высыпали роем.
Выходит с родичами брат,
Чтоб поздороваться с героем.
Узнать о новостях спешит
Народ, собравшись отовсюду.
«Хвала тебе, лихой джигит!» —
Толпа приветствует Алуду.
Вот выступает пред толпой
Старик по имени Ушиша,
И говорит ему герой,
Расспросы первые услыша:
«Я за кистинами чуть свет
Отправился через отроги
И, заприметив свежий след,
По краткой их нагнал дороге.
Их было двое. Одного
Сразил я быстро иноверца,
Муцал же, бог спаси его,
Имел железо вместо сердца.
— «Что мелешь? Место ли в раю
Неверной басурманской твари?»
— «Ушиша, доблесть я хвалю,
Ее не купишь на базаре!
Три раза бил в меня Муцал,
Три раза выстрелил в него я,
И третья пуля наповал
Сразила славного героя.
Но рану он заткнул травой
И в исступленья беспримерном,
Теряя силы, чуть живой,
Меня ругал он псом неверным.
Эх, лишь себя считаем мы
Людьми, достойными спасенья,
А басурманам, детям тьмы,
Пророчим адские мученья.
Всё, что твердим мы невпопад,
Сыны господни лучше знают.
Едва ль всю правду.говорят
Те, кто о боге вспоминают.
И понял я, что отрубить
Десницу храбрую негоже, —
Убудет слава, может быть,
Но голос сердца мне дороже».

В ответ кислее диких слив
Мгновенно сделались хевсуры
И, злобу в сердце затаив,
Сказали, пасмурны и хмуры:
«Уж лучше мертвым в землю лечь,
Чем врать тебе про эти страсти!
Ну что ж, сними, пожалуй, меч,
Брось бабам вместо ткацкой снасти.
Отдай и щит им заодно,
Чтоб подбивать основу ткани; '
И пистолет немудрено
Им превратить в веретено,
Коль ты покинул поле брани.
Ты убежал от кистов, пес!
Ты бабой стал! Убил Муцала,
А что ж десницу не привез?
Зачем тебя в погоню гнало?»
И повернулись все спиной
К Алуде, полные презренья,
И поднялись к себе домой,
И опустело всё селенье.
Стоит Алуда одинок,
Насмешкой злобною уколот.
Впервые нынче, видит бог,
Его корит и стар и молод.

За спину свой закинув щит,
В селенье Миндия въезжает.
Весь в медной сбруе, конь храпит,
Клинок насечкою сверкает.
За многолетнюю борьбу
Герой прикончил двадцать кистов,
И конь его, с луной на лбу,
Был, как олень, в бою неистов.

Встречает Миндию село,
Алуду лает словом бранным.
Нахмурил Миндия чело
И возразил односельчанам:
«Брехать из вас умеет всяк,
Чтобы напакостить герою.
Пусть так же быстро сгинет враг,
Как я вам истину открою.
Не посчитаю я за труд
Слетать на место поединка.
Недаром мне известна тут
Любая горная тропинка.
Обратно ждите вы, меня,
Едва закатятся Плеяды!» —
И тронул Миндия коня,
И вихрем прянул из ограды.

3

Стемнело. Плачет лоно вод,
Покрылся мраком небосвод.
Пора сиять вечерним звездам,
Пора росе упасть в траву
И мертвым душам наяву
Блуждать и плакать над погостом.
Вот дэвы из расселин скал
Выходят сумрачны и хмуры.
Поужинав чем бог послал,
Ко сну готовятся хевсуры.

«Алуда, съел бы хоть кусок», —
Алуду молят мать с сестрою.
«Не голоден я, видит бог,
Не, знаю, что стряслось со мною.
Вчера приснилось мне, что я
На тризне был, и чье-то тело
Лежало тут же, и семья
Вокруг покойника сидела.
Готовые идти в поход,
Хевсуры плакали при входе.
Я с ними был и в свой черед
Рыдал, как принято в народе.
Уж было время выступать,
Вдруг призрак мертвого Муцала
Вложил мне в пальцы рукоять
Продолговатого кинжала.
Стальной кольчугою одет,
Стоял кистин со мною рядом,
И на груди был виден след,
Моим оставленный зарядом.
Сухою заткнутый травой,
Кровоточил он и дымился,
Но как скала стоял герой,
И ни единою слезой
Взор храбреца не увлажнился.
«Алуда, — он проговорил, —
Еще живу я против воли.

Ударь кинжалом что есть сил,
Чтоб не ходил я к людям боле.
Добей меня, чтоб я ушел
Из этой жизни безотрадной,
Чтоб были люди ваших сел
Враждою сыты беспощадной».
Я сел за стол едва дыша,
Мне оправдаться было нечем.
И кто-то дал мне не спеша
Похлебки с мясом человечьим.
И в ужасе я начал есть,
А в миске клокотала пена,
И из нее то там, то здесь
Торчали руки и колена.
«Ешь! — кто-то крикнул надо мной.
Что ты дрожишь при виде трупа?
Чтоб сытым гость ушел домой,
Прибавьте-ка Алуде супа!»
И снова ел из миски я,
Давился чьими-то усами. . .
Измучил этот сон меня,
Весь день стоит перед глазами».

4

Порозовели гребни скал,
Туман сгустился на отроге.
Село проснулось. Засновал
Народ досужий по дороге.
Витая в небе голубом,
Взлетели грифы за добычей,
Но как ни бьют они крылом,
На небе след не виден птичий.

Кто через речку вброд спешит,
Поит коня у водопоя?
«Вернулся Миндия!» — кричит
Народ, приветствуя героя.
«О чем узнал на этот раз?» —
С расспросом лезут пустомели.
«Эх, молоды вы! Кровь у вас
Еще кипит и бродит в теле.
Пока рассудок не в чести
И верховодит вами сердце,
Готовы голову снести
С любого вы единоверца.
Однако богатырский нрав
Не прихоть вам и не причуда.
Поистине Алуда прав,
Клянусь я богом, прав Алуда!
Не верите? Вот вам рука
В бою убитого кистина.
Не распускайте ж языка
Про тех, чья совесть неповинна».
И, приподнявшись на коне,
Он руку подает Алуде:
«Возьми, прибей ее к стене,
Чтоб на нее смотрели люди».

«Я сам бы мог ее отсечь,
Но мне ненадобна десница.
Не подойдет она на меч,
На щит она не пригодится.
Не выйдешь с нею на покос,
Не сделаешь крючок для сена...
Напрасно ты ее привез,
И так в крови я по колено.
Коль в бога веруешь, молю,
Возьми обратно кисть героя, —
С тех пор как он погиб в бою,
Навек лишился я покоя.
К чему, хевсуры, вам галдеть?
Зачем вам злиться на Алуду?
Сражаться буду я, но впредь
Бесчестить мертвых я не буду».
— «Нет, будешь! С дедовских времен
Десницы рубим мы кистинам!»
— «Увы, хевсуры, плох закон,
Грехом отмеченный старинным!»

5

Настали праздники. Село
Спешит к молельне благочинно.
Чтобы от сердца отлегло,
Усердно молится община.
Немало женщин и мужчин
Пришло с быком или с бараном,
Чтоб принял жертву властелин —
Заступник их на поле бранном.
Кто с затуманенным челом
Подходит молча к хевисбери?
Клинок сверкает серебром,
Бычок стоит у самой двери.
«Скажи, Алуда, за кого
Приносишь жертву ты сегодня? —
Спросил с порога своего
Служитель капища господня. —
Наш властелин — Гуданский Крест -
Велик и силен над селеньем,
И все рабы его окрест
Сильны его благоволеньем.
Хевсуров любит властелин,
Поверь, средь них не ты один
Угоден праведному небу.
Кому ж ты хочешь честь воздать?»
И, обнажив кинжал, читать
Он собирается дидэбу.

«Я эту жертву приношу
За некрещеного Мунала.
Благослови ее, прошу,
Чтоб честь героя не страдала.
Исполни, Бердия, обряд,
Бычка я, видишь, не жалею,
Чтоб не попал галгаец в ад
Подобно вору и злодею!»

«Что? Ты неверного почтить
Желаешь как христианина?
Иль ты рехнулся, может быть,
Прикончив этого кистина?
Бывало, дед и прадед твой
Гордились каждою победой.
Побойся господа, герой,
Наветам дьявольским не следуй!
Как, не пойму я, сорвалось
Из уст твоих такое слово?
Впервые разве довелось
Убить тебе кистина злого?
Стыдись! Над башнею твоей
Десницы их висят от века.
Ты можешь мост через ручей
Сложить из них для человека.
Что толковать нам про быка!
Ты и козленка-сосунка
Не заколол за эти годы, —
И вдруг, извольте, славословь
Тебе собачью эту кровь
Из трижды проклятой породы!
Пусть небо наземь упадет,
Пусть вся земля испепелится,
Когда, несчастный сумасброд,
За киста буду я молиться!»

В испуге Бердия затих,
Затрясся в страхе у порога...
«Не отвергай меня, старик,
Коль ты взаправду веришь в бога!
Я — раб Гуданского Креста,
Хевсур я, преданный святыне,
И мы с тобою неспроста
Принадлежим к одной общине».
— «Напрасно треплешь языком,
В беспутной речи мало толку!»

Алуда вспыхнул и лицом
Мгновенно стал подобен волку.
И выхватил он франкский меч,
И сталь на солнце засверкала,
И голова бычачья с плеч
Перед молельнею упала.
И молит господа герой:
«Не засчитай во грех, владыка,
Что жертву собственной рукой
Заклал тебе я, горемыка.
Не посчитай за лютый грех
Святую жертву за Муцала, —
Он был в бою отважней всех,
Таких героев нынче мало!»

И, ощетинившись в ответ,
Народу крикнул хевисбери:
«Смотрите, люди, ваш сосед
Уже не думает о вере!
Рукой он собственной заклал
Быка за подлого кистина!
Неужто думает бахвал,
Что пощадит его община?
Сомкнитесь около меня,
Сыны хевсурские! Покуда
Не пустим в дело мы огня,
Не образумится Алуда.
Пойдем размечем, разнесем
Его жилище! Пусть отныне,
Изобличенный всем селом,
Он ищет крова на чужбине.
Гоните прочь его ребят,
Жену, достойную проклятья!
Пускай в Гудани завопят
Его двоюродные братья!
Громите башню наглеца,
Сжигайте все запасы хлеба!
Пусть наши радует сердца
Огонь, поднявшийся до неба.
Его баранов и овец
Возьмите в общее владенье.
Да проклянет его творец!
Он недостоин сожаленья».

И стали сумрачны, как ночь,
Вокруг собравшиеся люди,
И даже Миндия помочь
Не в силах бедному Алуде.
Скрестил он руки, строг и хмур,
Едва удерживая слезы,
А из толпы шальных хевсур
Уже посыпались угрозы.
Ревет толпа, пьяным-пьяна,
И лязг мечей подобен буре,
И; побледневший как стена,
Ударов ждет Кетелаури.

И в этот миг перед толпой
Мальчишек высыпала стая,
Сухой отрубленной рукой
Перед собою потрясая.
«Привет вам, мужи! Добрый час!
Сказал один из них учтиво. —
Я кисть врага достал для вас,
В награду дайте ковшик пива.
Огромный ворон, друг могил,
Ее к утесу уносил,
Я выстрелил в него из лука,
И ранен был в крыло злодей,
И уронил он из когтей
Свою добычу возле луга».

«Хевсуры, — Миндия сказал, —
Вот та кистинская десница,
Из-за которой стар и мал
Сегодня ропщет и грозится.
Ее Алуде я принес,
Но он не взял ее, бедняга,
И я тогда же под откос
Швырнул ее на дно оврага».
— «Нам песьи лапы не нужны! —
Воскликнул Бердия, пылая. —
Мы не питомцы сатаны,
Хевсуры мы, владельцы края!»
И вновь десницу под откос
Швырнул собаке на съеденье,
Но не берет подачки пес,
Сидит и воет в отдаленье.
«Смотрите, — Бердия твердит,
Весь ощетинившись от злости, —
Народ недаром говорит,
Что пес не жрет собачьей кости!»
И руку киста на крючке
Мальчишки целый день таскают..

6

Бушует вьюга. Вдалеке
Ущелья снегом засыпает.
Шумя и воя, с голых скал
В овраг срывается обвал,
В снегу тропинка потонула,
И синий лед и белый снег
Сковали лоно горных рек,
И не слыхать речного гула.

Кому там жизнь недорога?
Кто там бредет навстречу бедам?
Шагает путник сквозь снега,
И пятеро плетутся следом.
Завыли волки за бугром. ..
Рыдает женщина: «Беда мне!
Где наш очаг? Где отчий дом?
Теперь там ворон бьет крылом
И камня больше нет на камне».
Алуду умоляет мать:
«Постой, сынок, я ослабела,
Уж не под силу мне шагать,
Жена твоя отстала Лела.
Совсем ребята извелись,
Заледенели, видно, ноги. ..
Куда, забравшись в эту высь,
Бредем в снегу мы, без дороги?
Неужто твой не нужен труд
Хевсурам нашего селенья?
Где мы найдем теперь приют?
Получим где успокоенье?
Куда б мы только ни пришли,
Нас обольют потоком брани,
И никогда родной земли
Мы не увидим в наказанье.
Теперь-то вижу я сама,
Как трудно с родиной расстаться!
Сошла от горя я с ума,
Пора в могилу собираться.
Тьма в сердце прянула столбом,
Дрожат, не двигаются ноги.
Где ты, могильный отчий холм,
Родные горные отроги?»

«Довольно, бабы, причитать! —
Алуда отвечал сурово. —
Иди вослед за мною, мать,
Пути не видно здесь иного.
Не накликайте гнев Креста,
О людях не судите худо!»
И на родимые места
Один лишь раз взглянул Алуда:
«Прощай, прощай, родимый дом,
Прощай, моя охота турья,
Где солнце мне светило днем,
Где по ночам стонала буря!
Прощай, мой Крест, мой властелин,
Податель силы и отваги!»
И путники среди теснин
Исчезли в холоде и мраке.
Оцепенели гребни скал,
Там ветер крылья распластал,
И за уступом перевала,
Где след метелью занесен,
Как отдаленный робкий стон,
Рыданье женщины пропало.
И за уступом перевала,
Где след метелью занесен,
Как отдаленный робкий стон,
Рыданье женщины пропало.

1889
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Wed Feb 22, 2012 4:02 pm



წიგნის დასახელება – ვაჟა-ფშაველას 150 წლისთავისადმი მიძღვნილი საიუბილეო კრებული
ავტორი – ავტორთა ჯგუფი
გვერდების რაოდენობა – 328
ყდა – რბილი
ISBN – 978-9941-0-3970-6
რედაქტორი - ირმა რატიანი
სარედაქციო კოლეგია - ამირან არაბული, მაკა ელბაქიძე, ნანა ფრუიძე
ტექნიკური რედაქტორი - მირანდა ტყეშელაშვილი
კომპიუტერული უზრუნველყოფა - თინათინ დუგლაძე
დონორი ორგანიზაცია - შოთა რუსთაველის ეროვნული სამეცნიერო ფონდი
გამომცემლობა: შოთა რუსთაველის ქართული ლიტერატურის ინსტიტუტი
გამოცემის წელი: 2011


შინაარსი
წინათქმა.......................................................................................................

ნაწილი I
შემოქმედის ერთი ტექსტი
ვაჟა-ფშაველა
შვლის ნუკრის ნაამბობი......................................................................11
Vaja-Pchavéla
Le récit d’un chevreuil
(Traduction Gaston Bouatchidzé).............................................................20
Vazha-Pshavela
The Story Told by a Fawn
(Translated by Mary Childs) ....................................................................29

ნაწილი II
ვაჟა-ფშაველა 150
ზაზა აბზიანიძე
ვაჟა—ფშაველა
(ლიტერატურული პორტრეტი) .........................................................39
ელისო კალანდარიშვილი
ბიბლიური პარადიგმატიკისა და
სახისმეტყველების თავისებურებანი
ვაჟა-ფშაველას შემოქმედებაში.........................................................63
თამარ ბარბაქაძე
ვაჟა-ფშაველას `ღამე მთაში~ და `ვეფხისტყაოსანი~
(პოეზიის ბუნებრიობის საკითხისათვის).........................................76
მანანა კვაჭანტირაძე
შეხვედრის კონცეპტი ვაჟა-ფშაველას პოემებში...........................83
მანანა კვატაია
ლოგოსის პარადიგმატიკა და
ვაჟა-ფშაველას ფენომენი.................................................................104
ნონა კუპრეიშვილი
ვაჟას `სულეთი~, როგორც
ცირკულარული დროის ტოპოსი......................................................116
რუსუდან ცანავა
არქაული რიტუალის ასახვა
ვაჟა-ფშაველას პოემებში..................................................................126
ეკა ჩხეიძე
ფაუსტური პარადიგმა ხალხურ ეპოსში `ეთერიანი~
და ვაჟა-ფშაველას პოემაში `ეთერი~..................................................144
ამირან არაბული
მთის, არწივისა და არაგვის რეალური და
სიმბოლური განზომილებანი ვაჟა-ფშაველას
მხატვრულ ნააზრევში........................................................................151
ლევან ბრეგაძე
რაინერ კირში ვაჟა-ფშაველას შესახებ..........................................169
გიორგი ცოცანიძე
კვლავ დიალექტიზმების საკითხისათვის
ვაჟა-ფშაველას შემოქმედებაში.......................................................179
ესმა მანია
საარქივო-პერსონიფიცირებული
ინფორმაცია _ ვაჟა-ფშაველას
ფსიქოლოგიური პორტრეტის კვლევის წყარო.............................195
ეთერ ქავთარაძე
ვაჟა-ფშაველას არქივი
ხელნაწერთა ეროვნულ ცენტრში....................................................207
როსტომ ჩხეიძე
მინდია _ ბედი შემოქმედისა...........................................................214

ნაწილი III
რჩეული ანოტირებული ბიბლიოგრაფია...........................................245
პირთა საძიებელი...................................................................................322

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Fri Mar 16, 2012 11:50 am


მოქანდაკე იაკობ ნიკოლაძე – ვაჟა–ფშაველას ნიღაბი, 1915 (ინახება იაკობ ნიკოლაძის სახლ–მუზეუმში)


ვაჟა-ფშაველა

რას ჰქვიან თავისუფლება?


როცა ჩვენს ნაცნობს, ან ნათესავს ატუსაღებენ, დაუყოვნებლივ მივესწრაფებით მის სანახავად ისე, როგორც სნეულისა. თან ვნანობთ: „ახ, რა ცუდი საქმე მოუვიდაო!” რადა? რისთვის? იმისთვის, რომ კაცს წაართვეს თავისუფლება, წაართვეს ისეთი რამ, რითაც ადამიანი შეაწუხეს, წაართვეს სიხარული და მისცეს ვაება-ტანჯვა. თავისუფლება და ბედნიერება ერთი და იგივეა. დატუსაღებული ადამიანი უბედურადა გრძნობს თავსა: ვერა ჰსვამს და სჭამს თავის ნებაზე, ვერ ადგება, ვერც დაწვება ისე, როგორც თვითონ უნდა; ვერც ტანთ იცვამს, რაც მოსწონს იმას; ვერა ჰხედავს იმას, ვინც უყვარს, ვერ აკეთებს იმას, რის გაკეთებაც სულით და გულით სწყურია; თავის ნებაზე ვერ დაილაპარაკებს, თავისუფლად ფეხს ვერ გადასდგამს. უბედურ ყოფაშია ტუსაღი ჩავარდნილი. გვესმის ჩვენც მისი მდგომარეობა და გვებრალება. რაღა უნდა ვსთქვათ, როცა დატუსაღებულია მთელი საზოგადოება, ერი, სახელმწიფო?

ადამიანი თავისუფალი იბადება. უცქირეთ ბავშვს როგორ თავისუფლად მოქმედობს, როცა შეიძლებს მოძრაობას, ეპოტინება ყველაფერს, რასაც თვალი დ ყური მიუწვდება; იქნევს ხელებს და ფეხებს, როცა აკვანში აწვენს დედა და ხელებზე არტახებს უჭირებს. მხოლოდ დიდების მოსაზრება, დაშლა, დაშინება ჰკვეცავს ფრთებს ბავშვის თავისუფალ მოქმედებას, რომელიც უსამზღვრო თავისუფლებისაკენ მიისწრაფის...

გაიზრდება, მოვა გონებაზე და მაშინ ხომ შინაურ უფროსებთან ერთად უჩნდება გარეთ სხვა უფროსი – საზოგადოება აუარებელი ზნე-ჩვეულებით, აზრებით, წესებით, რომელთა შორის მრავალი უვარგისი და პირდაპირ დამღუპველია ადამიანისა, შემბოჭველი იმის თავისუფლებისა, საღის მსჯელობისა. მშობლები, საზოგადოება და უხეირო სკოლები აჩვევენ ყრმას ისეთს აზროვნებას, რაც უხშავს მას გონებას, უნერგავს ცხოვრებისათვის მავნე აზრებს, აჩვევს გონებას მორჩილებას, მოთმენას, უკლავს სიყვარულს თავისუფლებისადმი. ასე: ადამიანი მოსისხლე მტერი ხდება ბუნებისა; იმის მაგივრად, რომ ხელი შეუწყოს და განავითაროს ეს ძვირფასი განძი – თავისუფალი გრძნობა, მისცეს მას გონივრული მიმართულება, ცდილობს დაახშოს, მოსპოს იგი, სრულიად ამოაგდოს ძირიან-ფოჩვიანად ადამიანის გულიდან. ამ დროს საზოგადოება ვერა გრძნობს რამდენად მოსისხლე მტერი ხდება იგი თავის თავისა. რატომ? მიტომ, რომ ხეს ტოტებს აჭრის, ქერქს აცლის გარშემო ტანზე, რის გამო იგი ხელს უწყობს შტოების გახმობას, რასაც ადრე თუ გვიან თვით ხის გახმობაც მოსდევს. დიაღ, გამხმარია, ხმელია ის საზოგადოება, რომელთა წევრებიც მონურად, ყეყეჩ-ჩერჩეტად არიან აღზრდილნი და არ უყვარსთ თავისუფლება, ჰხდება თავის თავის მტერი, სთელავს ფეხით თავისივე ბედნიერებას. ამისთანა საზოგადოება თუ სახელმწიფო ბუდეა ყოველნაირს უსამართლობისა, ადვილად ჩნდებიან დაჩაგრულნი და მჩაგვრელნი, გაცარცულნი და მცარცველნი და იმართება მათ შორის ბრძოლა. დღეს ჩვენა ვართ მოწამე და მონაწილენი ამისთანა ბრძოლისა. ბედნიერებაწართმეული ნაწილი საზოგადოებისა (კლასი) ებრძვის მეორეს, რომელმაც მისი ბედნიერება მიითვისა, მისი თავისუფლება და ქონება. მჩაგვრელნი დღევანდლამდის თავისუფლად იქცეოდენ: ფული, მიწა, ფაბრიკები, ქარხნები, სახლები იმათ ხელშია. ეს სულ მოტყუილებით, მტარვალობით, სხვისთვის თავისუფლების ჩამორთმევით მოიპოვეს. დღეს დაჩაგრულმა ნაწილმა იგრძნო ეს უსამართლობა, აახილა თვალები, გაიღვიძა მის გულში დაძინებულმა თავისუფლების სიყვარულმა, დღეს იგი ამბობს: დამიბრუნეთ წართმეული ბედნიერებაო!

თავისუფლება მტარვალთაგან (უმცირესობა) ხალხისათვის (უმრავლესობა) წართმეული, ბედნიერებაა. თუ ერთს ადამიანს სტანჯავს, სჩაგრავს ტუსაღობა, თავისუფლების წართმევა, ფრინველს და ცხოველსა ჰკლავს, რა თქმა უნდა ხეირს არ დააყრის არც საზოგადოებას, რომელიც ადამიანთა კრებულია. როცა დამონებაში იმყოფება ქვეყანა, თავისუფლებას მოკლებული, იგი დამწყვდეულია ციხეში.


წყარო: http://www.tabula.ge/article-19906.html
ტაბულა © 2012

Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Mon Aug 20, 2012 9:01 am

ვაჟა-ფშაველა

სად არის ქრისტე, ან მისი სწავლა?


რა ყოფაში ვარ? რა მემართება?
ლამის გავგიჟდე, გავმხეცდე მთლადა.
ადამიანის ხორცსა ვჭამ პურად,
ადამიანის სისხლსა ვსვამ წყლადა,
მილიონობით დღეში არ მყოფნის,
ადამიანის მე მქვიან მადა.
რო მეჯავრება ჩემივე თავი,
ვერ გარდავიქმენ მაინც კი სხვადა.
როგორ მოტყუვდა ნაზარეველი,
ძმობა-ერთობის გეგმას რომ სთხზავდა!
შესაძლოდ სცნობდა საყოველთაოდ
ასეთ სიყვარულს, რადგან თვით სწამდა
ქრისტეობა და მის სწავლის ცოდნა.
როგორ ვსტყუვდებით, საიდან-სადა?
შორსა ყოფილა ერთმანერთზედა,
ძალიან გვიან გამოგვეცხადა.
ამ მოძღვრებისთვის ჯვარზე გაეკრა:
თავის სწავლასა დიდ ხედა ჰრგავდა,
როგორ ეწვალა, როგორ ეცადა,
რომ არ ჰყოლიყო კაცი კაცს მგლადა.
მიჩვენეთ ერთი ამის ნაყოფი
იგემეთ ვინა, როდის ან სადა?
როდი-ღა უნდა ადამიანმა
ადამიანი იწამოს ძმადა?!

Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Mon Dec 31, 2012 4:27 pm

ვაჟა-ფშაველა

კაი ყმა
(ხევსურულ ჰანგზე)

კარგ ყმად ვინა ვსთქვათ, ვაჟებო,
ნათქვამი არა გვცხვენოდეს,
მსმენლის გულს აბორგოვებდეს,
არავის არა სწყენოდეს?
ვინა, ვინ არი კაი ყმა,
ვის ტანზე ხმალი ჰშვენოდეს?

მიდით, იქ მიდით, სადაცა
ხალხი ხალხზედა ჰღელავდეს,
მტერი ჩვენ გვცემდეს, ჩვენ _ მტერსა,
ხმლები, ხანჯრები ელავდეს.
სისხლის ტბა მუხლებს სწვდებოდეს,
ცოცხლები მკვდრებსა სთელავდეს;
ფარების დადგეს ჯღრდეები,
თვალები თვალებს სწველავდეს;
მოციქულობდნენ ტყვიანი,
შუბები შუბებს სწვერავდეს.
ჭიაფრად მუზარადებსა
სისხლის წვიმაი ჰფერავდეს;
დაგელაობდეს სიკვდილი,
სუდარაებსა ჰკერავდეს.

ვინც მიეგებოს მტერს წინა,
წინ-წინ ვინც რისხვას ეტყოდეს,
სახე სისხლგადამდინარი
ტკივილს არ გამოიტყოდეს,
თავზარსა სცემდეს სიკვდილსა,
ზედ ქორებულად ფრინავდეს,
სიცხეში სიოდ დაჰბეროს,
დაათბოს, როცა ჰყინავდეს.
პირველად ომის დამწყები
ბრძოლის ველს ბოლოს სწირავდეს;
სხვანი იყოფდენ ნადავლსა,
ის ისევ მტრის წინ გრგვინავდეს;
მიძღვნილსა საუფროსოსა
ამხანაგებსვე სწირავდეს.
დარაჯად ედგას ლაშქარსა,
როს ის ღრმა ძილით ხვრინავდეს.
სწორს ფიქრს აძლევდეს თემ-სოფელს,
ცდუნება არა სძირავდეს.

მტრის ჯავრის ედგას ლოგინი,
მტრის ჯავრი საბნად ჰფარავდეს.
იქ იდგას ხმალამოწვდილი,
საც ძალა აღმართს ჰკვალავდეს,
დაბეჩავებულს სიმართლეს
უსამართლობა სძალავდეს.
სხვისა იუბნოს სახელი,
თავის გარჯასა ჰმალავდეს.
მზედ იდგეს ხევსურეთისა,
უხვად შუქს ჩამოჰლალავდეს.
სჯობ, მოკვდეს მშიერ-ტიტველი,
კვდებოდეს, არა გმინავდეს;
თავის სამარხად, სუდრადა,
მარტო სახელსა სწირავდეს.

ვადღეგრძელებდეთ ცოცხალსა,
მკვდრისა ვსვათ შესანდობარი.
წყლული სცნას დედის კოცნადა,
თავის ლოგინად _ სამარი,
საკაცე _ თავის ლურჯადა,
ქვა-ლოდი _ ნაბდად საფარი,
ქალისა, რძლისა ქვითინი
ეგონოს სიცილ-ხარხარი,
დენა ცრემლისა _ ხორხოშა,
ღრუბელთა გადმონაყარი.

სულეთს შავიდეს ხმლიანი
ლაღი ლაღისა ცხენითა,
წინ მიუძღოდეს არწივი
ხმით მოყაშყაშე, ფრენითა.
ქება უყივლონ გმირებმა,
გადასრულებმა ჩვენითა.
ერეკლემ ხელი მაჰხვიოს,
დაისვას თავის გვერდითა,
გამაეგებოს თამარი
მცინარი, თავის ფეხითა.
გახარებული უფალი
კარგს ყმას ჯვარს სწერდეს ზენითა.
ანგელოზები ხარობდენ,
ალ-ქაჯნი იყვნენ წყენითა.

აი, ვინაა კაი ყმა,
მოსაგონარი ქებითა!
არა თქვენ, სადიაცენო,
რო ძროხებივით სძღებითა;
ღამე მაძღრები დასწვებით,
დილით მშივრები სდგებითა;
თავის ჯამს ჩასცქერთ, საქვეყნოდ
არც როს არ გამასდგებითა.
თავისად სცოცხლობთ, მცონარედ,
ლეში ალაღოთ, ჰკვებდითა;
გაიგებთ კარგის გარჯასა,
გწყინსთ და შურითა ხდებითა;
უქმად ჩამაჰლევთ სიცოცხლეს,
უქმად საფლავში სწვებითა.
დაჰკარგავთ სააქაოსა,
ვერც საიქიოს სწვდებითა.
არ იცით, დასჩნდით რისადა,
ან რისათვისა ჰკვდებითა!

study

Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Sat Jan 05, 2013 3:45 pm


კითხულობს ეროსი მანჯგალაძე


ვაჟა-ფშაველა

დაგვიანებული დაგვიანებული პასუხი აკაკის


"ენას გიწუნებ, ფშაველო,
მგოსანო მაღალ მთისაო,
თუმც კი გვითესავ მარგალიტს,
მკითხველიც იმას მკისაო".
აკაკი



ბევრი ვიფიქრე ძალიან,
თუ რა პასუხი გამეცა
შენთვის, მხცოვანო პოეტო;
დღეცა ვფიქრობდი, ღამეცა.
როს დავაპირე სიტყვის თქმა,
უცებ თავზარი დამეცა,
სიტყვა, მოსული სათქმელად
ენიდან მომწყდა, გამექცა.
დავღონებულვარ ძალიან,
თითქოს სახლ-კარი დამექცა.
რადა? რა ღმერთი გამიწყრა
მარგალიტების მფლობელსა,
რომ თავის უშნო ენითა
ვერას ვაგონებ მშობელსა?!
ბულბულისათვის გალობა
დაუწუნია რომელსა?
მარგალიტების მფლობელი
ენასა ხმარობს ღონედა,
და როცა მარგალიტს სთესავს,
ან თუ ააგებს ყორედა,
მაინც ის არი, რაც არი,
ჭორები მოაშორეთა!
იქნებ მე, ჩემმა ენამა,
სამშობლო დავაღონეთა?
ფრთები შევკვეცეთ ოცნებას,
დავამხეთ, დავამონეთა?
უვარგისობის მიზეზი
ფშავლობა არის სწორედა.
მოძღვნილი არი მთის მიერ,
ჩამოტანილი ქარისა,
რატომ არ ჰგუობს, არ ვიცი,
ამ ჰანგს ბუნება ბარისა?!
აქაც ხომ ქართველები ვართ,
ყვავილი აქაც ჰყვავისა,
ხატად ჰყავ, სალოცავ ხატად,
მთიელთ სამშობლო თავისა.
და ენა მთისა სიმტკიცით
მსგავსია კლდისა სალისა;
იქნებ, აკლია, არ ვიცი,
ამ ლომს სინაზე ქალისა?
ამისთვის დასაგმობია
და წასაღები წყალისა?!
კაცი მეტყველი, მგრძნობელი,
ცხოვლად ამხელი თვალისა,
ამგვარის ამბის მოწამე,
შევდრკე, დავმუნჯდე ლამისა.
მაინც წინ მივალ, მაინცა,
არ მეშინიან შარისა,
გულს მისვენია ხატადა
ენა მთისა და ბარისა.
მე არც ერთს კილოს არ ვწუნობ,
თუა ქართველის გვარისა,
მოთაყვანე ვარ ყოვლისა
იმათ ტკბილის და მწარისა.
სხვა რამ მაშინებს, ისა ვსთქვათ,
დამხშობი მზის და მთვარისა,
სამშობლოს დამამხობელი
და გამომჯრელი კარისა...
სჯობს, რომ იმაზე ვიტიროთ,
მუდამ მთქმელი ვარ ამისა,
ნუ შეგაშინებსთ, არ გავნებსთ
მთიდან ყვირილი ხარისა.

1913

study
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Sun May 26, 2013 11:50 pm

ვაჟა-ფშაველა

მესტვირის ანდერძი

თან დაყოლილი ტანჯვა-ვაება
არ ჩამომეხსნა, სიქენჯნის მკერდსა,
მაინც ჩემს წადილს გზას ვერ აურევმ,
ქვეყნის ბომონს-წინ არ ვიხრი ქედსა!
რატომ არ გვჯერა: თუ რომ ზოგებმა
არ დავსთმეთ ქვეყნის ბედნიერება,
მაშინ სოფელსა ბნელი დაჰფარავმ
და არსებობა გაუჭირდება.
კარგებს ჰხვედრია იუდამ ბედადა –
დაიკლონ შვება, სმა-ჭამა, ძილი,
რომ უმთავრესთა ბრიყვთ და უზრუნველთ
ისტორიაში ჩაიდვან წილი.
ნუგეშად მკმავის ბეჩავი სტვირი,
მთა–კლდეებზედა რომ უყვარს ჟღერა;
ამაოდ, ვგონებ, რომ არ ჩაივლის
ეს დაძახილი და გულის ძგერა.
ზოგებს არ მოსწონს, მართალი არის,
ჩემის სტვირისა ველური ჟღერა.
იმათ იყბედონ, სხვებს ხომ მაინცა
ჩემი ანდერძი გულს დაეწერა.
ვარდი ვარდია, მაინც არ ვაქებ,
ტყეში მოსული მიჩვენეთ ია,
არც ალვა მინდა, წალკოტის მეფე,
იმას მირჩევნის კლდეებზე ღვია,
და ეიფელის კოშკს თავმომწონებს –
კლდეთ ძირს რომ შავი ლოდები ჰყრია.
ბულბულის სტვენას – კლდეში შავარდნის
მე მირჩევნიან მკაცრი კივილი
და შადრევანსა, როგორც მკვდარს ძმაზედ
მთათა ასულის – ხევის ჩივილი,
იმის ლოდებზე მწყრომარე ხლტომა,
განუწყვეტელი გულის ტკივილი.
ყველა ის მიყვარს, სადაც სიბრიყვემ
სწავლის სახელით არ მიაღწია
და ბუნებრივი წმინდა ქმნილება
ცოდვილის ხელით არ მიარღვია.

1890 წ.
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Thu Jul 25, 2013 11:57 am

ვაჟა-ფშაველა

ნიბლიას ანდერძი

ქარი უბერავს, მოაქვს ნამქერი,
ჩიტი ნიბლია ატირდა მთაზე.
– სულ მუდამ ლაღო და მხიარულო,
ჩიტო ნიბლიავ, ცრემლს აფრქვევ რაზე?
– უსახლკარო ვარ, განა არ იცი,
ყინვამ მომასწრო, ძმობილო, გზაზე.
დამკრა სიცივემ, გული დამილბო
და მიმიყინა ფრთებიცა ტანზე.
ფრენა არ ძალმიძს, ვეღარ დავდივარ,
ზედ მიმეყინა ფეხები ქვაზე.
წადი, უთხარი ჩემსა ობლებსა
და გადასძახე მაღლიდამ თავზე:
აქ გამითხარონ ცივი სამარე,
აქვე დამმარხონ, ამ მაღალს მთაზე,
ნაზის იისა კუბო შემიკრან,
გულს დამაყარონ ტურფა კესანე;
არ დაივიწყო, თუ გწამს უფალი,
არ დაივიწყო, შენი კვნესამე!

1891 წ.
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Fri Aug 02, 2013 9:19 am

ვაჟა-ფშაველა

არჩილური

იმდენი ოფლი, იმდენი სისხლი
არც ერთსა ერსა არ დაუღვრია,
პატარას, დიდსა სამშობლოსათვის
ომშია თავი არ დაუდვია.
ნათლის გონებით, მგზნებარე გულით
ერთს სხვას მამული არ ჰყვარებია.
ლამაზის ერის ლამაზმა ქცევამ
ერებს ჩვენფერებს მადლი მოჰფინა,
ბინა-დაკარგულთ, დაწიოკებულთ
იმათგან ლამის იპოვონ ბინა.

Arrow
„კოჯიმას (იასუჰირო კოჯიმა, ქართველოლგი) იაპონურ ენაზე თარგმნილი აქვს სკოლის მოსწავლეების მიერ დაწერილი წიგნი - "დრაკონი", ასევე, ჩვენი თხოვნით, იაპონურ ენაზე თარგმნა ვაჟა-ფშაველას "არჩილური"..."

それほどの汗を、それほどの血を
流した民は未だかつていない
幼子も、大人も、祖国のために
戦いに身を捧げ
明晰な頭で、熱い心で
国を愛した者は他にはいない
美しい民の美しい行いが
我々の如き民に恵みを与えた
家を失い、虐げられた者たちは
彼らから家を与えられんばかり

წყარო/Source: http://www.ambebi.ge/books/80550-tsigni-qsaqarthveloq-romlithac-iaponeli-avtori-tokioshi-thanamemamuleebs-chvens-qveyanas-ayvarebs.html#ixzz2amnM6Zuv
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Thu Aug 22, 2013 7:59 pm

ვაჟა-ფშაველა

ვიცანი, ღმერთო, სამყარო

ვიცანი, ღმერთო, სამყარო, -
ეს შენი დანაბადები, -
იმისი ავლა-დიდება
და შიგ საგძალი ნადები;
მბოჭავს, არ მათავისუფლებს
გარს შემორტყმული ბარდები;
დღეს გულსაცა სწვავს, კუჭსაცა
გუშინ ნაჭამი ქადები.
რად გვინდა, ნეტავ, სიცოცხლე,
ეს ამოდენა ამბები,
თავში სიცილი, მოლხენა,
ბოლოს - ვაი და დარდები!
განგების სათამაშოდა,
გასართობად ვართ გამხდრები;
ერთია, თუნდა ჩვენ ვიყვნეთ
და თუნდა მინდვრის თაგვები:
გავერანდება ერთხელაც
ტურფად შემკული ბაღები,
ჩამოინგრევა დარბაზი
და სრა-სახლების თაღები;
ცრემლს დაუწყებენ ფრქვევასა
დღეს მოლხინარი ბალღები.
ამას ბჭობს, ვისც აბარია
განგების ბჭეთა საღები.
ასეა, ვიცით კარგადა,
ამ წუთისოფლის თვისება,
ვერაფერს ვიზამთ ომითა,
არას გვიშველის გინება,
ქრთამი და ხვეწნა-მუდარა,
ხმალ-ზარბაზნების ღირება,
დიდი ჭკვა, გამოცდილება,
ქველობის გამოჩინება.
განგების გასართობნი ვართ
ჩვენის ჭირით და ლხინითა,
ამის მეტს ვერ თუ შესძლებდა,
ღმერთმა ინება იმითა -
დაგვღალოს, ოფლი გვადინოს,
მერე გაგვაძღოს ძილითა,
რომ ბოლოს სიტკბო ვიგემოთ
გამსჭვალულებმა ჭირითა.
ალბათ, ასე სჯობს, ჩვენ ვცდებით,
ვერ ვსაზღვრავთ ჩვენის ტვინითა
იმას, რაც წარმოსდინდება
სიწმინდის ჭურჭლის პირითა!

1903 წ.

Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Admin
Into Armury
Into Armury


Male
Number of posts : 3860
Registration date : 09.11.08

PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Tue Oct 08, 2013 9:55 am

ვაჟა-ფშაველა

დათვი

დათვი დაეჭრათ ბიჭებსა,
ხე-ქვას ჰკაწრავდა, ბღაოდა.
ის დრო წაჰსვლია დათუნას,
როს ყველას თავზე ზვაობდა.

ჰფიქრობდა: ჩემი მომრევი
უნდა გამოჩნდეს კაციო?
მაშ ვეღარ უნდა ვიტაცო
ცხვარი, ძროხა და ვაციო?

აღარ შევიჭრა სიმინდში,
არ ვანადგურო იგიო,
არ ვიბატონო მთა-ბარად,
სკაში არ ჩავყო დინგიო?!

„არაო!“ – ეუბნებოდენ
ტალიკ-ტალიკი ბიჭები.
გაგისხლტა, მიწა აღარ გაქვს
შენ ტოტის დასაბიჯები.

თავ-ყურში სცემდენ კეტებსა,
ჯოხი თოფივით ტყვრებოდა.
ჯიუტის ტვინის პატრონსა
რო ჰკლავდენ, როდი სჯეროდა.

ერის ხელ-შეუქცევლობამ
იმდნად დაუხშო გონება:
გასატყავებლად განმზადულს
ეზმანვის ჭირთა ფონება.

ჰგონია წინანდებულად
მას შაეძლება ნავარდი,
უდავო სარდოდ ექნება
მას ქვეყნის სარჩო-საბადი.

თითონ ხომ ამას ფიქრობდა,
სულ სხვას ფიქრობდენ ყორნები,
ყვავები, ორბნი, ძერანი,
მხარ-მოფაშფაშე სოვები.

ელიან ლეშსა საჭმელად,
ტყავი დაჰრჩებათ მკვლელებსა,
იმათ, ვინც საკეთილოდა
აამოძრავებს ხელებსა.

1910 წ.
Back to top Go down
View user profile http://armuri.4forum.biz
Sponsored content




PostSubject: Re: ვაჟა–ფშაველა   Today at 8:41 am

Back to top Go down
 
ვაჟა–ფშაველა
View previous topic View next topic Back to top 
Page 4 of 5Go to page : Previous  1, 2, 3, 4, 5  Next

Permissions in this forum:You cannot reply to topics in this forum
არმური (ნისლი მთათა ზედა) :: მთქმელი და გამგონებელი :: ლიტერატურა უსაზღვრებოდ-
Jump to: